Мармеладка

— Как мне придётся позировать на этот раз? Нацу с интересом рассматривал лежащие на журнальном столике витые, чуть оплавленные свечи и старинный бронзовый подсвечник, тяжёлый даже на вид. После композиции со скрипкой хотелось чего-то не менее интересного. Впрочем, молодой человек нисколько не сомневался в своей художнице — её работы (те, которые ему разрешено было увидеть) часто были весьма оригинальны по замыслу, если только не требовалось рисовать что-то определённое, ограниченное академическим обязательным курсом. — Не как, а где, — поправила его Люси, входя в студию. В руках у неё был кусок тёмной плотной материи, который она протянула Нацу. — Позировать для новой работы ты будешь у окна. — Вообще-то обнажаться я планировал только для тебя, — немного растерялся тот. — Не волнуйся, — засмеялась Люси. — Именно так всё и будет. Следующие минут сорок были потрачены на создание экспозиции: Нацу закрыл оба окна тканью (в том, перед которым ему потом предстояло стоять, материал повесили между рамами) и прикрепил над мольбертом узкую лампу с направленным светом, Люси поставила на подоконник подсвечник с зажжённой восковой свечой, приготовила краски, кисти, палитру — в общем, всё необходимое, и вышла, выключив верхний свет, объяснив это тем, что ей нужно настроиться и не терять время, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. Сегодняшняя поза не отличалась особой оригинальностью — натурщик стоял лицом к окну, чуть согнув левую ногу в колене и положив на подоконник одну руку. Неудобство было вызвано лишь положением второй, правой руки, которую пришлось поднять, чтобы опереться об откос. Люси предупредила друга, что перерывы придётся делать обязательно, иначе конечность будет затекать. Взяв с него слово, что тот сообщит ей, если устанет раньше, она медленно выдохнула и села перед мольбертом. Люси любила акварель. После угля это была вторая техника, которой она отдавала явное предпочтение перед остальными. Воздушные, полупрозрачные, нежные, рисунки водными красками подходили ей по характеру, заставляя художницу и себя чувствовать такой же невесомой и хрупкой, как изысканные стеклянные статуэтки, что собирала её мама. Люси помнила, с каким восторгом и упоением она рассматривала в детстве тонконогую лошадь и замершую в танце прекрасную танцовщицу, разноцветную птичку и нереально хрупкий цветок, рядом с которым было страшно даже просто дышать, не то что трогать или брать в руки. После обеда, когда солнце украдкой заглядывало в комнату госпожи Хартфилии, Люси тихонько проскальзывала туда же, садилась на пол и, затаив дыхание, наблюдала, как переливаются тонкие грани, отбрасывая радужные блики по стенам. Такую же красоту она нашла позже и в акварели, и когда хотела работать с цветом, обычно выбирала именно эти краски, словно желая хоть ненадолго вернуться в те далёкие волшебные дни. И хотя сейчас в рисунке должны были преобладать тёмные тона, Люси всё равно надеялась сделать его лёгким, почти эфирным, одновременно наполнив мистикой и тайной — тем, что рождалось в душе от робкого танца единственной зажжённой свечи. Сделав карандашный набросок, она объявила перерыв, но Нацу так и продолжал стоять у окна, разминая затёкшее плечо. — Лучше посидеть немного, — напомнила Люси. — В следующий раз, — отмахнулся тот. — Что ты там так старательно высматриваешь?   Она, поднявшись, подошла к другу и протянула ему полотенце. Нацу обмотал махровую ткань вокруг бёдер, задумчиво угукнув в знак благодарности. Люси встала рядом, случайно коснувшись своим плечом его руки и не замечая этого. Тот не отстранился, не испытывая от создавшегося положения ни малейшего дискомфорта. Подобные прикосновения, не имеющие сексуального подтекста, были приятным дополнением к разговорам, взглядам и заботе, которую они дарили друг другу. — Я всё пытаюсь понять, почему ты решила нарисовать именно так, — наконец ответил Нацу, чуть нахмурившись и по-прежнему не отрывая взгляда от теперь уже их общего отражения. — Рассматривала последнюю работу, ту, со скрипкой, — начала объяснять Люси, — и вдруг вспомнила наш разговор на выставке, помнишь? В глазах Нацу мелькнуло понимание: — Перед Новым годом? — Люси кивнула. Драгнил весело усмехнулся: — Такое разве забудешь? На самом деле, ничего такого странного или страшного тогда не произошло. По крайней мере, на выставке. Да и потом тоже. И вообще, подобное могло случиться с каждым, но «повезло» именно Люси. Тот Новый год мисс Хартфилия, студентка первого курса Академии Искусств, решила справлять в шумной и весёлой компании своих одногруппников. И вовсе не потому, что её не любили или не ждали дома. Скорее, наоборот, любили и ждали слишком сильно. Она была единственным ребёнком в семье, долгожданным и выстраданным (Лейла, мать Люси, долго не могла забеременеть), а потому особенно любимым и опекаемым. Умеренная строгость в воспитании не позволила сделать из неё эгоистку, как это бывает часто с детьми достаточно обеспеченных родителей, а хорошее классическое образование развило имеющиеся задатки, превратив со временем открытую светлую девочку в не менее милую девушку, счастливо дожившую до восемнадцати лет в мире с собой и окружающими. Однако, переступив порог совершеннолетия, Люси захотела свободы. Нет, не той, что получает пернатое создание, покинув золотую клетку — дом никогда не воспринимался ею в таком свете. Разве может быть клеткой или тюрьмой место, где тебя искренне любят? Но в какой-то момент она захотелось выйти из-под опеки родителей — частично из желания попробовать чего-то другого, отличного от её привычной жизни, а заодно проверить свои силы. Родители не препятствовали этому, хотя и не воспринимали всерьёз, но всячески поддерживали. Поэтому и к решению дочери встретить праздник в кругу новых друзей отнеслись спокойно. Люси пообещала, что обязательно навестит их в короткие январские каникулы, приехав хотя бы на пару дней, и на этом вопрос был закрыт. Тридцатого декабря судьба решила сделать молодой художнице подарок в виде передвижной выставки одного из её любимых художников — Константина Васильева. Она узнала об этом совершенно случайно, поэтому у заглянувшего в гости Нацу просто не осталось выбора: он был крепко схвачен за руку и утащен в галерею. Картин было немного — около пятнадцати, но даже такое небольшое количество полотен они рассматривали не меньше двух часов. Люси буквально зависала перед каждой, выпадая из реальности и никак не реагируя на внешние раздражители. Нацу терпеливо топтался в сторонке, не выказывая, впрочем, ни особой радости, ни недовольства. И лишь у последней — «Гадание» — сказал вслух, скорее, размышляя, чем спрашивая, и практически не надеясь на ответ: — Насколько я понимаю, яркое освещение в зале нужно для того, чтобы лучше видеть картины? — Что? — вздрогнула Люси. Друг повторил вопрос. Она кивнула, подтверждая его догадку, и поинтересовалась в свою очередь, как, по его мнению, можно ещё рассматривать полотна. — Представь, — понижая голос и подходя вплотную, хмыкнул тот, — что ты смотришь на неё, находясь одна в тёмной комнате, которая освещается тонкой церковной свечкой, за окном воет ветер, а в стекло, словно замёрзший пёс, скребётся снег… На воображение мисс Хартфилия никогда не жаловалась. Поэтому описанную картину увидела настолько ясно, что невольно передёрнула плечами, почувствовав пробежавший между лопатками неприятный холодок, и тихо выдохнула: — Жуть какая… — Испугалась? — задорно улыбнулся Нацу, аккуратно подталкивая её к выходу. Люси не сопротивлялась, всё ещё находясь под впечатлением от представленного. Но окончательно пришла в себя лишь в маленьком кафе, куда Нацу затащил её выпить кофе. Там же он и уговорил её сходить на открытый каток в городском парке. Часы показывали около трёх пополудни, когда, переобувшись, друзья ступили на лёд. Времени на катание оставалось не больше часа — в пять Люси должна была быть на работе. И на последнем круге произошло то, что иначе как роковой случайностью, язык назвать не поворачивался: правый конёк попал в выбоинку на льду, Люси неудачно повернулась, испуганно вскрикнула и упала. Самостоятельно встать она уже не смогла. В больнице поставили неутешительный диагноз: «Перелом», наложили гипс и отправили домой. Бедняжке осталось только тяжко вздыхать над загубленными праздниками, мысленно прощаясь с набором красок и новыми сапожками: на то и другое она откладывала деньги, которые теперь придётся отдать за квартиру — о работе на месяц можно смело забыть. Однако грустить и скучать ей не дали. Нацу, как настоящий друг, отменил все свои планы, чтобы Люси не осталась одна в новогоднюю ночь. Они провели вместе весь следующий день, болтая обо всём на свете, а ближе к полуночи завалились с шашками и бутылкой шампанского на софу в студии, заедая шипучий напиток ароматными сочными апельсинами… Люси положила голову другу на плечо и вздохнула: — Мне кажется, это был лучший Новый год в моей жизни… — Как думаешь, там есть мармеладка со вкусом апельсина? — легонько щёлкнув её по носу, спросил Нацу. Люси рассмеялась: — Вот после сеанса и узнаешь, — и похлопала друга по спине: — Перерыв закончен!