Trying to get to me?
12 декабря 2015 г., 21:57
Парень оказался прав в своих суждениях. Проснувшись в три часа дня в субботу, после долгого беспокойного одиннадцатичасового сна, Твика сразу же вырвало прямо на пол грязной кофейно-вискарьной массой, даже не массой, а просто жидкостью, ни единого комка полупереваренной пищи. Дальше, после путешествия в ванную комнату на онемевших желейных ногах, парня вырвало полупрозрачной бульонообразной субстанцией в раковину, пока он пытался протереть слезящиеся глаза. Шея и лоб горели не хуже евреев в Картмановском снафф-порно, а позвоночник едва ли выдерживал небольшой вес Твика.
Итак, в данный момент белокурый со второй чашкой кофе, в который безжалостно добавили гадкую и терпкую микстуру, под хуевой тонной одеял мужественно передвигает стрелку на экране компьютера липкими потными пальцами, что почти невозможно из-за сильнейшей слабости всех конечностей. Тело ломит, вес век сравнялся с весом каменных глыб в испанских Сахарах, но стоит позволить им опуститься, глаза моментально распахиваются от навязчивого ожидания какой-то херни; веки затем снова наливаются тоннами грунта и гранита, потом снова взмывают вверх.
За такими жестокими играми Твик проводит неделю. Затем начинается следующая. Становится чуть лучше, конечности окрепли, голос из хриплого стал просто сипловатым, глаза не болезненно блестят, а просто красные. Твик выздоровел бы и за неделю, не будь зависимости от открытых по ночам окнах. Днём-то спокойно можно слушать музыку, ненавязчивую, просто как фон, лишь бы не тонуть в тишине.
Под вечер в среду Твик шлёпает босыми ногами по полу на кухню, чтобы приготовить себе кофе. Обнаружив, что он кончился, парень даже слегка радуется. Давно мелькает мысль выйти на улицу, повода нет. А иногда нужен только повод.
И вот, надев лишь ботинки и накинув куртку, Твик выходит в ноябрь, встретивший его проникающими и под футболку, и под шиворот, и под штанины. Мужественно преодолев расстояние в десять метров, Твик замирает, уставившись в стеклянную дверь.
За стеклом, напротив, стоят двое: один в синей толстой куртке, другой в ярко-оранжевой. Первый стоит прямо, как доска, засунув руки в карманы и, вероятно, смотря в глаза подозрительно счастливому отцу Твика. Второй же сверкает своею выпяченной задницей на всё помещение, нагло и по-барски облокотившись на стойку вполоборота к пялющемуся блондину. Взгляд голубых игривых глаз обращён на Крэйга, кривая улыбка исказила губы.
Твик думает о задницах. Вот задница Кенни, а вот задница Крэйга. Несмотря на то, что последняя отнюдь не вальяжно выгнута, позанимать себя мыслями о том, какая из них лучше, вполне интересно. Вот, например, у парня, с которым Твик трахался в лагере, была шикарная задница. Ей-богу шикарная. Единственное что, бёдра были слишком большие, отчего парень выглядел жирным, но это не совсем важно. В любом случае, задница Кенни лучше задницы того парня, а задница Крэйга…а задница Крэйга стремительно разворачивается, отчего Твик через секунду растворяется в воздухе, прокручивая в голове все известные молитвы, даже еврейскую, которую Картман врубил на Шабат, как дань уважения Кайлу. Всё, лишь бы двое не видели его, взгляд которого был устремлён чисто на задницы обоих. Блять, это последнее блядство. Блятьблятьблятьблять.
Щёки пунцовые не от мороза, а от смущения, когда блондин со стоном скатывается по захлопнутой двери дома.
— С-сука, — выдыхает мальчик, зарывая дрожащие пальцы в растрёпанные волосы.
и божеством, и вдохновеньем, и жизнью, и слезами, и любовью пушистым снегом, преждевременным декабрём, мятным шампунем и Парламент Сильвер, и вроде бы всё это должно до дрожи в костях дунуть на Твика ледяным холодом.
А вот никакого холода. Ни в распахнутых глазах в обрамлении чёрных ресниц, ни во всколоченных смоляных волосах, ни в щеках, на которых пятнами выступает зимний румянец, будто бы сглаживая резкие черты Крэйга и делая его каким-то не то сказочным, не то более реальным.
— Я за шарфом.
Блять.
— Холодно просто. А ты всё не приходишь.
Ой-й-й. Будь Твик чуточку менее Твик, он бы замучил себя вопросом, в какую же из двух сторон этой фразы он верит\хочет верить\должен верить. Но, он Твик, Твик во всей своей своей апатичной красе, в большой футболке с Терренсом и Филлипом, обнажающей шею, в которой то и дело натягивается ярёмная вена, в широких серых штанах, Твик, не умеющий обращать внимание на простые вещи, Твик, шугающийся практически каждого звука.
Твик, достающий уложенный со вчерашнего дня в портфель шарф, ибо, конечно, он должен быть его немедленно вернуть, похолодало же. Твик, не замечающий (удивительно, сука) расстроенный прищур Такера, направленный на портфель и шарф. Ну ладно, зато не будет мучиться мыслями о том, что же это значит.
— Держи, — парень суёт Крэйгу в руки шарф и отпрыгивает на шаг. Спасибо за вещь он не говорит, дабы избежать неловких упоминаний о том, что Такер был пьян, что Твик доводил его до дома, да и вообще о чём-либо. Всё равно они не общаются. Похуй.
Черноволосый кивает и сжимает шарф в руках. Всего на секунду его взгляд дёрнулся куда-то в сторону, будто бы ища, за что бы зацепиться, но секунда лишь немногим больше мгновения, и это остаётся незамеченным. В который раз.
Такер выходит из комнаты, осторожно прикрыв дверь. Твик опускает глаза на пол и сжимает зубы. Это, блять, обидно. Окей, на самом деле, это шарф Такера, это, сука, нормально, что он хотел его забрать. И Твик никак не может найти причину злиться на него, поэтому он просто…просто чувствует дичайшую досаду и обиду, просто потому, что ничего не может с эти поделать.
В следующую секунду дверь распахивается, и единственной деталью, которую белокурый успевает разглядеть в стремительно придвигающемся Такере — это закатанные тёмно-морские глаза, вернее, совсем огрызок этих глаз, и белок с трепещущими ресницами, ну, как это обычно бывает, когда закатываешь глаза.
Крэйг целует уверенно, но не грубо. Он не так выше Твика, как, например, Кенни Кайла, что довольно удобно, ведь большинство тёлок, которых он целовал — низкие, и постоянно приходилось сгибать спину, что Такера выводит из себя. Тёплые руки железно укладываются на позвоночник ошарашенного блондина, прижимая того к холодной поверхности куртки и создавая неплохой такой контраст, валящий беднягу с ног. Он вздрагивает, когда Крэйг зубами прокусывает багровую ниточку только затянувшейся ранки, и теперь у поцелуя металлический и ржавый привкус крови, что поддерживается горечью микстуры от гриппа и сигарет.
Неожиданно для себя Твик понимает что ему хочется трогать волосы Крэйга. А потом он понимает, что Крэйг Такер его целует, и это уже немного странно. Из этого вытекает факт о том, что Твик отвечает ему, пусть даже шокировано и не совсем осмысленно, но к заключению какого-нибудь четвёртого факта Крэйг уже отстраняется, осторожно выпуская из своих рук Твика и отходя на шаг.
Твик же складывает руки на груди и кидает на парня вопрошающий взгляд.
— Почему ты пялился на зад Кенни?
— Я сравнивал.
Удивительно то, что мозг Твика работает медленнее, чем рот, и ответ вылетел сам собою.
Крэйг поднимает бровь, и на его лице появляется что-то вроде слегка дразнящей улыбки.
— То есть тебе не нравится Кенни?
— Я такого не говорил.
— Тебе нравится Кенни?
— Нет.
— А кто?
— Никто.
— Правда? — Крэйг склоняет голову на бок, что является почти фирменным жестом Кеннета Маккормика.
— Не делай так, это манера Кенни.
Окей, это звучало по-детски. И теперь уже Такер полностью расползается в улыбке.
— Я случайно. Это…перенимается. Так…
— Мне правда никто сейчас не нравится.
— А мой зад лучше, чем у Кенни?
Теперь Твик становится абсолютно пунцовыми, а руками сжимает свои рёбра, чтобы чувствовать себя хоть чуть лучше.
— Я не успел…досравнить.
— Ах да. Ты убежал.
— Зачем ты меня поцеловал?
— Я думал, тебе нравится Кенни.
— А как бы…а почему тебя это вообще ебёт?
— Ну, ты мой друг.
Что.
— Что.
— Что?
— Блять, Крэйг, — Твик качает головой и сардонически улыбается. — Ясно. Уйди, пожалуйста.
— Почему?
— Иди нахуй, Крэйг.
Твик морщится от неприятного сосущего чувства где-то чуть выше тазовых костей.
— Пожалуйста. Иди нахуй.
— А чего ты хотел?
— Чтобы ты пошёл нахуй.
— Бля, Твик.
— Ты можешь пойти нахуй?
— Нет.
— Окей, — пожимает плечами белокурый и делает шаг в сторону двери.
В этот момент Крэйг тоже делает шаг, но он гораздо больше, и за ним следуют ещё два.
— Ты ведёшь себя как овца, — говорит Твик.
Крэйг пожимает плечами, засовывает руки в карманы и закрывает за собою дверь.
— Ёбнутый, — бормочет себе под нос парень и забирается под одеяло, укладывая на дрожащие коленки ноутбук.
Ему приходится встать и зашторить ебаное окно, огорождаясь от идиллического света лазурного небосвода.
***
Утро понедельника встречает парнишку небом голубее самой радуги. Кристально-чистое голубое небо, блещущее своею однотонностью, свежестью и холодом. Вся комната залита свечением с этого невыносимо зимнего, невыносимо благородного, невыносимо денверского неба; именно такое небо ассоциируется с горами, с лыжнёй, с зимним солнцем. — Блять, — бормочет Твик, сдёрнув с себя одеяло. Тринадцать сорок. — Мам, — мальчик устало соскакивает с лестницы в гостиную, где сидит женщина, мирно читающая газету. — Я же просил разбудить меня утром. — Солнышко, я не думаю, что ты до конца выздоровел, будешь кофе? Как же он заебался. Твик открывает рот, уже готовый что-то сказать, но потом передумывает, со злостью щёлкает зубами и направляется в ванную. Может, подрагивающие глаза всё ещё розоваты, может, лоб всё ещё болезненно прохладный, но сидеть третью неделю — это буржуйство. Третью неделю бесцельно бороздить статьи в википедии про предания о гномах Южной Осетии, третью неделю искривлять позвоночник в кресле, потом отлёживать живот на ковре, смещать шею на кровати, третью неделю пялиться в окно, сравнивая оттенки неба. Блистательное использование жизни. А небо всё сияет. Внизу стучит дверь, наверное, папа пришёл. Белокурый думает пойти сегодня хотя бы в кофейню, но что-то подсказывает парню, что хуй там, он слишком многого хочет. Твик стоит прямо посередине комнаты, пытаясь обдумать то, чем ему заняться, как открывается дверь, из-за которой появляется румяный, бледный и как всегда спокойный Такер, от которого веет
