hold me tight +290

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Monsta X

Основные персонажи:
Ли Чжухон, Шин Хосок (Вонхо), Ю Кихён
Пэйринг:
Вонхо/Кихён; Джухон
Рейтинг:
R
Жанры:
Ангст, Драма, Психология, Hurt/comfort, AU, ER (Established Relationship)
Предупреждения:
Насилие, Нецензурная лексика
Размер:
Мини, 18 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Острая зависимость, фильмы Ксавье Долана и фрустрация

Посвящение:
мушу - за ключ, прекрасный вечер боли, горящий сентябрь (ноябрь?) и за то, что не дали мне перегореть, как я обычно умею

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Это был странный вечер 1 ноября, когда все восгорело и сгорело с последним словом, была вот эта фраза https://pp.vk.me/c312929/v312929993/9f6c/bU-JP2KWODw.jpg
и разговоры о прелести абьюзивных отношений.

и идея, сложенная в ключ "вонхо\кихён, джухон; острая зависимость, все фильмы ксавье долана, фрустрация"

а еще я, как всегда, очень хотела бы, чтобы и треки не прошли мимо. они важны так же, как и текст
3 ноября 2015, 18:42

kihyun & jooheon - hold me tight .mp3

sigur ros - vaka .mp3

sigur ros - samskeyti .mp3

xavier dolan .mp4





Когда Хосок злится, Кихёну хочется закрыть глаза и раствориться в воздухе хотя бы на несколько секунд, чтобы потом открыть их и увидеть, что все прошло.

Он молчит, когда Хосок снова бьет его - хлестко, болезненно, и движение это очень точное и почти красивое; по лицу, по тонкой нежной коже, оставляя на щеке горящий красный след - бьет и выплевывает шипящее, взбешенное “шлюха”, а Кихён только закрывает глаза и делает шаг вперед, протягивая руки и обнимая его за пояс, хотя бы пытаясь, пробуя сократить расстояние, прижимаясь близко и отчасти испуганно.
Вот, смотри, я здесь, не нужно делать больно, чтобы поставить его на колени - он и так уже у ног Хосока очень давно.

Хосок отталкивает его снова, ловит руки и сжимает тонкие запястья едва ли не до хруста - там, конечно, снова останутся следы, и их придется закрывать манжетами рубашки, застегнутыми наглухо - и смотрит темными глазами зло, а губы, красивые, ухоженные, наверняка как всегда с горьким привкусом сигарет и сейчас кривятся с оттенком отвращения.

Кихёна не приходил два дня - учеба, родители, банальный быт - а Хосок ненавидит, просто не терпит, когда в жизни Кихёна есть что-то, кроме него самого; он никогда не слушает объяснений и оправданий - Кихён его и только его, Кихён не принадлежит больше никому, кроме него, и не принадлежит даже себе.

Никто не имеет на Кихёна прав - в том числе и он сам.

Хосок притягивает его к себе за воротник рубашки - вот совсем рядом искусанные губы, в уголке запеклась давняя ранка, непослушная бледно-рыжая челка падает на глаза; у Кихёна длинные ресницы, и сейчас Хосоку хочется их сжечь вместе с ним самим.

И даже на пепел никто не будет иметь права.

-Нагулялся? - Спрашивает Хосок почти вкрадчиво, и кажется, будто с каждым словом глаза становятся темнее и глубже, и скоро радужка склерально затопит весь белок. - Нра-вит-ся?

На каждый слог встряхивает Кихёна почти нежно - чтобы потом оттолкнуть от себя грубо и заставить споткнуться обо что-то, упасть на пол спиной к низкому дивану; тот не отвечает ничего, молчит - только пытается выровнять сбитое дыхание, прислоняясь сидя спиной к диванному сидению.

Хосок опускается рядом с ним, грубо разводит коленом ноги, упираясь руками по обе стороны от плеч - Кихён совсем не понимает, что он сделал не так, но, наверное, он правда привык, что Хосок не считает нужным вести себя как-то иначе.
-Большой, наверное, гонорар собрал за пару дней? - Звучит так явно и издевательски, что Кихёну только сейчас приходится закусить губу, чтобы не показать предательских слез, от которых уже горячо в уголках глаз. Ни слезинки, ни капли. - Думаю, да - я бы твой минет оценил недешево…

Хосоку бесполезно объяснять, что в его, кихёновой, жизни больше никого, кроме него, нет - и тем более мужчин; в кихёновой жизни нет уже даже друзей и родственников, только он - а если до него и был кто-то раньше, то Кихён уже и не помнит, потому что жизнь давно и глупо поделилась на “до” и “после”.

-Да ладно, признайся, что сосал кому-то, - кончики хосоковских пальцев почти нежно касаются губ Кихёна - они искусанные и яркие, и это тоже бесполезно ему объяснять - что искусаны они самим Хосоком. - Тебе ведь, судя по всему, совсем непринципиально, для кого работать ртом, поэтому, может, окажешь и мне услугу еще разочек?..

У Хосока нет поводов и причин унижать Кихёна - и он использует то, что бьет сильнее всего хотя бы потому, что он знает, насколько Кихён верный.
И насколько это все самая блядская ложь, на которую способно человеческое существо.

Хосок трахает Кихёна так же, как и унижает - долго, со вкусом, грубо, и это действительно почти ничуть не похоже на секс, скорее на наказание, причем наказание за что-то, на что такой человек, как Кихён, попросту неспособен; Кихён молчит и не издает ни звука - ни тогда, когда Хосок делает ему действительно больно, ни тогда, когда оставляет на нем слишком яркие и болезненные следы, оттягивает волосы и снова бьет по лицу, когда не дает дышать, трахая в рот настолько глубоко, что на следующий день Кихён наверняка не сможет даже разговаривать.

Кихён молчит, потому что даже сейчас у него внутри кровавое месиво из совершенно неправильных, ярких, настолько правдивых и живых ощущений, что это почти пугает; у него выломаны ребра и вычищена грудная клетка, а в ней бьются крыльями птицы и бабочки, огромные, яркие, разноцветные и сверкающие, и сам Кихён больше похож на труп, сквозь который в пытке вместо бамбука прорастают розы, лилии и кусты сирени.

Даже сейчас для Кихёна Хосок - целый мир, и все бабочки, птицы и цветы в нем только для него.

Кихён уже давно потерян- в жизни, ощущениях, времени - когда Хосок наконец отпускает его, когда разжимает пальцы, отпуская тонкую шею, и дает наконец отдышаться; во рту Кихёна знакомая смесь привкусов крови, спермы и странной горечи, и из всего этого именно она еще долго будет чувствоваться на языке - а Хосок, вот он, совсем рядом, на постели, смятой и в темноте комнаты какой-то серой, на две подушки, с огромным тонким одеялом, в котором можно потеряться.

У Хосока закрыты глаза и грудь вздымается плавно, спокойно, а в груди Кихёна все еще бабочки острыми крыльями бьются и птицы выклевывают легкие, и в нем не остается ничего, кроме этой бесконечной, всепрощающей отвратительной любви, когда он совсем тихо и осторожно ложится рядом, сплетая с Хосоком пальцы.

***

-Дай руку, пожалуйста.

Джухон - единственный человек в жизни Кихёна, кроме Хосока.

Джухон хороший - слишком, наверное, живой и прямой, а еще, наверное, вспыльчивый, честный и настоящий, из тех, что никогда ничего в себе не держат - и это одна из многих вещей, которым Кихён не может у него научиться. Джухон одновременно простой и неразбираемо сложный, а с такими задачками у Кихёна всегда были проблемы.

Джухон тянет к себе его руку и рассматривает острые неглубокие царапинки на внутренней стороне ладони - вздохнув, ваткой с перекисью водорода промывает их, а Кихён молчит, сжав зубы; вообще-то он приходит просто поговорить и не оставаться в одиночестве, но у Джухона слишком хорошее зрение и слишком развитое чувство пиздеца, и это “поговорить и посидеть” всегда оборачивается сеансом лечения.

Физического, морального, физико-морального и морально-физического. Без Джухона кихёновские ссадины сходили бы раза в два дольше.

Джухон снова, кажется, спрашивает, кто делает с ним это - нет, черт возьми, никакие оправдания уже не прокатывают, потому что ни один, даже самый неуклюжий человек неспособен калечиться так каждые несколько дней; неспособен каждый раз падать с лестниц и с деревьев, якобы спасая котят, неспособен каждый день резаться ножами или <вставить энное количество глупейших наивнейших оправданий и думать, что вам поверят> - и сейчас Кихён говорит, что просто собирал осколки разбитого бокала, да и не врет даже - кроме того, что бокал этот разбил Хосок, и ссадина на скуле тоже от него. Хосок немного не попал, а Кихён и не пытался увернуться.

Хорошее описание не только для одной ситуации с бокалом из-под вина, в который Кихён с успехом мог бы нацедить собственной крови из всех полученных сегодня ссадин.

Джухон обрабатывает его царапины и заклеивает одну пластырем на скуле - она уже немного подсохла, и кровить не будет, чтобы потом не отдирать тоже с болью; он смотрит на молчаливого Кихёна как-то настолько серьезно, что даже птичьи крылья у того в груди поникают нерешительно и перестают больно бить - вряд ли Кихён понимает, что этим взглядом хочет сказать Джухон, но может догадаться, что снова пытается спросить, что происходит. Это ведь не первый, не второй и не третий даже раз - Джухон так уже, кажется, половину жизни проработал личной кихёновой санитаркой.

И так и не сумел понять и заставить Кихёна рассказать, кто делает с ним все это.

Вообще-то Хосок - старый друг Джухона и знают они друг друга с момента немногим позже, чем вымер последний мамонт; знают все и, в общем-то, ровным счетом ничего, потому что Джухон оказывается глух и слеп, и когда узнает, что Кихён - это хосоковское, только плечами пожимает и улыбается - ну, он вообще осуждать никого не привык, поэтому говорит только, чтобы Хосок Кихёна берег, уж больно он любит попадать в разные передряги.

Говорит, что Кихён красивый, и что Хосоку даже повезло - Джухон правда считает его красивым. И не замечает тогда, что Хосок смотрит на него уже без прежней улыбки.

***

Кихён не сумасшедший - просто Хосок это самое лучшее, самое правильное и самое красивое, что случалось с ним в его жизни, которую бы он, наверное, с удовольствием бы обменял на другую или продал вовсе, если бы его в ней не случилось. Кихён неглуп, просто Хосок для него целый мир со всеми городами и вселенными, с этими руками, сильными, красивыми, которые часто делают ему больно, с этими совсем темными глазами, в которых, как иногда кажется, нет зрачка, с губами, из которых нежности и унижений Кихён слышит примерно поровну, но первого все-таки больше.

Хосок слишком вспыльчивый, и поначалу Кихён думает, что ему вовсе не сложно потерпеть, если Хосоку понадобится выговориться - и даже если ему понадобится на него сорваться; Кихён так думает и сейчас - просто Хосок такой, какой он есть, и Кихён вряд ли хотел бы, чтобы он менялся, даже если это стоит ему бесконечных синяков и ссадин, большинство их которых не видит ни Джухон, ни целый мир.

Они все - под одеждой, в самых откровенных и личных местах, там, где заживают дольше всего, а у Кихёна слабое здоровье и тонкие кости, и ни о чем об этом он никогда не говорил Хосоку. Кихёну плевать, что он делает с ним, пока остается по-прежнему рядом, пока тянет к себе, клеймит своим и заслоняет собой все остальные теоретические миры. Кихён готов терпеть до бесконечности, пока среди всего этого дерьма он способен почувствовать нежность, даже от капли которой его бабочки, птицы и цветы превращаются в целые леса и вселенные, разрастающиеся в его вычищенной от органов грудной клетке.
Хосок и вычистил - собственными же руками.

Он умеет быть нежным, и за эти редкие мгновения Кихён готов отдать все, что у него есть, даже если и думает иногда, что Хосоку ничего из этого не надо - и в эти редкие моменты Кихёну сложнее всего сдержать слезы не потому, что он хотел бы, чтобы Хосок был таким всегда, а потому, что она, эта нежность, слишком ярко, будто нитями золотыми, прошивает насквозь и заставляет едва ли не дрожать - от гребанного счастья, до слез, до сумасшествия. Кихёна ломает от разрывающего бесконечного счастья, когда Хосок целует его и прижимает к себе, даже если в этих прикосновениях и движениях сплошная похоть, когда Хосок тихо шепчет ему на ухо короткие, совершенно грязные пошлости, заставляя кончать без единого прикосновения и чувствовать себя без боя побежденным и давно уничтожившим все свое даже теоретическое оружие.

Кихён не хотел бы, чтобы Хосок менялся - потому что он такой, какой он есть, и, наверное, с любым другим все было бы по-другому, но Кихёну этого не нужно. Хосок - его первая и последняя любовь, и в этом Кихён уверен совершенно точно.

У него с детства слабое здоровье, и любые царапины и синяки заживают на нем дольше, чем на любом другом человеке - все детство Кихён проходил со ссадинами на коленках от велосипеда, так и не научившись на нем кататься, с синяками от глупых ударов об углы шкафов или парт и царапинами от собственной домашней мерзкой кошки, которая его почему-то ненавидела, а царапины могли кровить несколько дней, и только после этого подсыхали и еще неделю сходили. Сейчас у Кихёна уже давно не детство, но он все в тех же ссадинах и синяках, только теперь они спрятаны под одеждой, как что-то самое личное и важное, и Кихён их практически оберегает.

Кихён никогда и никому не жалуется и ни слова не говорит о Хосоке - это его личное, только его, и никто не имеет права вмешиваться в его мир, даже если его мир делает ему больно. А Джухон оказывается глух и слеп, потому что Кихён этого хочет - он умеет сделать так, как ему нужно, особенно если это касается сохранности его счастья.

Глупого, то ли правильного, то ли неправильного, безотчетного и слишком извращенного - нет, Кихён не глуп ни капли, просто он, наверное, давно уже фаталист, и готов из рук Хосока выпить любой яд, даже если он убьет его в следующую же секунду. Если насчет “первой” любви еще может быть хоть процент сомнений, то насчет “последний” у Кихёна нет сомнений даже в виде этого процента.

Они живут в одной подъезде - Кихён на третьем, Хосок на седьмом, но Кихён часто забывает, что его квартира где-то ниже, чем седьмой этаж; в квартире Хосока вечно полутьма, с балкона веет сигаретами, а постель, огромная, знакомая, кажущаяся бесконечной - вечно разобрана и смята, пахнет его кожей, волосами и сексом, и это почти одно и то же. Кихён знает, что он здесь один - Хосок, заклеймив его своим и привязав к ноге почти собачьим поводком, тоже не оставил в своем мире места кому-то другому.

Кихён знает это хорошо - и поэтому пощечины терпит, даже не дрогнув, и только тихо судорожно вздыхает, если кольца на хосоковских пальцах снова до крови царапают его губы. И снова первым делает шаг к нему, обхватывая дрожащими ладонями лицо и целуя до почти заходящийся в агонии нежности внутри.

***

Джухон как-то зовет Кихёна прогуляться - просто так, без намеков; у Кихёна вчера был день рождения, и Джухон почему-то удивительно для самого себя это помнит и мимолетом так шутит, мол, надеюсь, “Хосок меня от ревности не пришьет, что я решил тебя поздравить”; Кихён улыбается немного неловко - той своей чуть дрожащей улыбкой, которую одновременно так просто и сложно понять, потому что значит она совсем не то, о чем думается на первый взгляд - и благодарит, шутит что-то в ответ, а потом наклоняется завязать на кроссовке шнурок, и кардиган сползает с худого бледного плеча.

Ну, осень, ноябрь теплый, кардиган - тоже, на улице вообще-то вечер, и в свете желто-рыжего фонаря горизонтальная ссадина по всей лопатке все еще немного воспалена по краям. Джухон хмурится и подходит сзади - Кихён от прикосновения едва ли не шарахается, вздрагивает и делает шаг назад; в глазах испуг и упрямство - он говорит, что просто подскользнулся в ванной и проехался плечом по полочке.

-Ухаживай хотя бы сам, если мне не показываешь, - говорит Джухон перед тем, как попрощаться, и докуривает сигарету - курит он совсем другие, не такие, как Хосок, и для Кихёна никаких других сигарет больше не существует. - Над тобой просто злой рок висит какой-то.

-Наверное.

Имя этому злому року - Шин Хосок, но Кихён, наверное, никогда не расскажет Джухону, как больно ему иногда бывает быть счастливым и как все-таки иногда (редко, редко, редко, <давить это в себе и делать вид, что этого никогда не было, и вам поверят>, но все же) хочется хоть немного это остановить.

Кихёну исполняется двадцать три (года, мира, вселенных, реальностей и вероятностей, которых у него никогда больше не будет), и Хосок поздравляет его молчаливым выдохом в губы - притягивает ближе, не обращая внимания на почти рефлекторное желание Кихёна вздрогнуть, и выдыхает в губы вкусный клуб сизого, крепкого сигаретного дыма; Кихён впитывает его до последней капли, не закашливаясь, вдыхает глубоко и медленно открывает глаза - чтобы улыбнуться и прошептать тихое “я хочу тебя так сильно” - и это его подарок на двадцать три вселенных.

Сегодня Хосок немного другой, но это никак не связано с тем, что у Кихёна особенный день - день рождения давно перестал быть для него чем-то особенным и радостным; так, просто день, каких много, и для Хосока это не имеет никакого значения - значение имеет только желание, притяжение и гравитация, с которой они каждый раз, как первый, вливаются друг в друга, и Кихён забывает вернуться в себя. Пробует как-то - стучится, но там уже закрыто. Место сдано под аренду.

И он навсегда остается в Хосоке.

Кихён очень чувствительный, слишком - и это даже не в прикосновениях и чересчур явном возбуждении, а в том, что каждый такой раз внутри разбитой грудной клетки умирают все его бабочки, птицы и цветы и рождаются заново; для Кихёна это не секс, а что-то, черт возьми, совершенно святое - почти умоляющий взгляд снизу вверх, а в поцелуях мольба, желание раствориться и умереть в самый счастливый момент жизни, и Кихён не может с собой сделать ровным счетом ничего, раз за разом отдаваясь до капли и не прося ничего взамен. Разве что совсем чуть-чуть.

Хосок знает его тело лучше него самого - все самые чувствительные точки, прикосновения к которым сводят с ума, заставляя прогибаться в сильных руках, стонать, закусывая губы, плевать на все рамки и приличия, которых и так между ними не было даже поначалу; Хосок знает, как сделать так, чтобы Кихён сошел с ума и сам отдал ему всего себя, и для Хосока это, честно говоря, самое лакомое удовольствие - обладать этим хрупким телом, красивым, будто фарфоровым, которое, кажется, так легко переломить пополам - и иногда он еле сдерживается.

Кихён дрожит и тянет руки, чтобы обнять Хосока за шею, чувствуя, как он входит в него привычно полным, единым толчком и почти не дает таких нужных секунд, чтобы привыкнуть - и как сразу начинает двигаться внутри, затапливая совершенно похотливым несдержанным взглядом, тихо рыча на ухо и прикусывая мочку почти до острой боли; сережка-гвоздик звенит о зубы, и Хосок оттягивает ее, чтобы почувствовать, как Кихён выдыхает от боли и сам подается к нему, насаживаясь на твердый, горячий член внутри, лишь бы не чувствовать и не осознавать больше ничего.

Хосок улыбается - Кихён особенно красив в такие моменты; он не спешит его ласкать, и только смотрит, наблюдает, касается дразняще и вынуждает просить и умолять - и Кихён тянет к губам его пальцы, целует горькие от сигарет подушечки, касается языком и обхватывает губами. Это не хуже, чем полноценный минет, потому что язык у Кихёна все такой же горячий, умелый, и губы обхватывают пальцы глубоко, дальше второй фаланги, посасывают и заставляют почувствовать приятно скрученный комок нервов внизу живота - Хосок прикрывает глаза, обводя мокрыми пальцами припухшие кихёновские губы, шепчет тихое “не отвлекайся” и снова сжимает пальцы на бедрах, заставляя двигаться быстрее, глубже, практически не отстраняясь и раз за разом проваливая попытки сдержать стоны.

-Не нужно, - когда Кихён снова слышит у уха жаркий, изнывающий от желания шепот, ему сносит и без того снесенную крышу в сотый раз. - Мне так нравится твой голос. Громче.

И Кихёну остается только повиноваться - Хосок вдавливает его в смятую постель, надавливает на поясницу и заставляет прогнуться гибко, и, кончая внутрь, сжимает зубы на его плече - прямо поверх ссадины, и от этой боли хочется кричать, но Кихён только задыхается, чувствуя, как глаза застилает бесконечно болезненное, слишком яркое удовольствие, и от него так мокро, что это почти стыдно.
Хосоку же наоборот - нравится, и он собирает языком с кожи Кихёна вязкую влагу, тихо смеясь.

Кихён никогда не позволяет себе заплакать при Хосоке - ни разу; он старается быть сильным и не показывать, что ему больно - или слишком хорошо, чтобы быть <жить, существовать и делать вид, что все в порядке, профит>, и реагировать на это он может только горячими, солеными слезами, но всегда только в одиночестве.

Постель все так же смята, как и все внутри у Кихёна - он лежит рядом с совершенно обнаженным, расслабленным Хосоком, водя кончиками пальцев по его предплечью, ключице, красиво очерченным грудным мышцам и животу; он чувствует, что под него неоправданно робкими ласками Хосок задремывает - чуть дрожат ресницы, губы припухли от поцелуев и, наверное, все так же неоправданно чудесны на вкус.

У Кихёна внутри снова раз за разом все умирает и возрождается, и он - огромное месиво крыльев, перьев и лепестков, и ему кажется, что его скоро разорвет от этого разноцветного сверкающего хаоса; он касается кончиками пальцев хосоковской скулы и, помедлив, мягко, целует в губы невесомо - и чувствует, как по его щекам стекают так долго сдерживаемые слезы, оставляя на щеках Хосока мокрые горячие следы.

В душе Кихён рыдает взахлеб, упершись лбом в стенку кабинки - по спине из заново разодранной воспаленной ссадины стекают бледно-алые струйки крови, смешанной с водой.

***

Срывается Кихён в одну секунду - как в пропасть шагает.

Звонок в дверь слишком слабый, и Джухон едва его слышит - и едва успевает поймать с трудом стоящего на ногах Кихёна; тот дрожит - нет, его трясет, колотит, а из груди вырывается сдавленный, безуспешно сдерживаемый плач.
У Джухона внутри холодеет все разом - а Кихён плачет, уткнувшись лицом в его плечо, плачет взахлеб, задыхаясь, а правая рука безвольно повисла вдоль тела; он кричит, едва Джухон случайно задевает ее своей - и в ответ на беспорядочные, испуганные вопросы только дышит сбито и тяжело, не в состоянии устоять на подкашивающихся непослушных ногах, а слезы пропитали уже весь ворот футболки.

У него перелом - и двигать запястьем он не может.

-Он снова, - шепчет Кихён едва слышно, сглатывая слезы то ли боли, то ли черного, затопившего разом и сдерживаемого столько времени отчаяния. - Он снова это сделал.

И Кихён, столько времени почти оберегавший и скрывавший Хосока даже от одинокой тишины своей собственной комнаты, ломается сначала пополам, потом на части, а потом на мелкие-мелкие кусочки - и впервые рассказывает Джухону обо всем, доводя себя до нервного срыва.

Джухон едет с ним в больницу - и все дорогу молчит, нахмурив брови и сжав крепко-крепко побелевшие губы; голова Кихёна - растрепанная, легкая, волосы пахнут чем-то неуловимо свежим и сладким, уголки глаз припухли от слез - где-то у него на плече, и сбитое слабое дыхание обжигает кожу почти физически ощутимой болью или виной. Джухон боится сказать даже слово, потому что не уверен, что вместо голоса из горла не вырвется животное рычание.

Джухон и не думал, что может так ненавидеть - а он ненавидит, ненавидит так, будто это его унижали все это время, его втаптывали в грязь и обращались, как с неодушевленной игрушкой; он вспоминает все кихёновские ссадины, все непроходящие синяки и царапины, следы от пощечин - теперь он понимает, что это были именно они - вспоминает, как Кихён отмалчивался и улыбался слабо и думает, что его лучший друг - самая ебаная мразь из всех, что ему приходилось встречать. Наверное, если бы Хосок сейчас оказался в поле его зрения - Джухон бы не задумываясь переломал ему хребет, даже если бы это пришлось сделать на глазах у Кихёна.

Мразь, ублюдок, выродок - Джухон не представляет, каким сукиным сыном надо быть, чтобы вот так обращаться с человеком, который отдался тебе без остатка; Джухон почему-то знает, точно, мать его, знает, что Кихён не соврал ему ни единым словом, не преувеличил ни единой детали, потому что в таком отчаянии человеческое существо просто неспособно на ложь. Кихён рассказывал, захлебываясь слезами, и продолжал любить - и это коробит Джухона больше всего.

Джухон сидит с Кихёном все то время, пока ему вкалывают обезболивающее и делают перевязку, когда ставят по запястью гипс; Кихён бледный, снова привычно молчаливый, а о слезах напоминает только лихорадочный, отчаянный блеск в глазах, и в этих глазах, если присмотреться, можно увидеть ворох разорванных заживо птиц, оторванных крыльев бабочек и растоптанных цветов, а в груди Кихёна впервые за долгое время ничего, кроме вычищенных от органов ребер. Кихён засыпает у Джухона на руках - и перед сном просит, умоляет не делать Хосоку ничего плохого.

У этой мрази удивительный ангел-хранитель.

***

Кихён не приходит к Хосоку долго - перед глазами стоит картинка, словно ее на веках выжгли с внутренней стороны, как он хватает Кихёна за руки и, шипя что-то, чего Кихён уже не помнит из-за застилающей глаза боли, сжимает пальцы на тонких запястьях; а у Кихёна слабое здоровье и перенесенная в детстве болезнь, и кости хрупкие, как фарфор - и все, что Кихён помнит, это как от рук Хосока мир взрывается болью, и он только чудом не ломает ему оба запястья - только одно, правое. Кихён вообще-то любит рисовать - и часто забывается в рисовании, когда ему становится плохо; теперь не может даже этого - и много времени проводит в одинокой тишине собственной комнаты.

От Кихёна тогда остаются только мелкие кусочки, и он скрупулезно пытается снова склеить их, собрать воедино, слепить себя заново - ведь поломался он вдруг даже не пополам, когда можно было бы прийти к Хосоку и попросить собрать заново; тут и возвращаться нечему - от Кихёна осталась только пыль и слезы, которые по ночам совсем не хотят прекращаться. Кажется, в нем и слез-то уже давно не должно было остаться, но они все льются и льются, и их больше, чем осенних дождей за окном.

Кихёну больно, и впервые он не чувствует в этой боли счастья - Джухон, пришедший к нему однажды, говорит, что это ведь неправильно, ненормально, что нельзя давать превращать в себя куклу, особенно если ты такой - какой?

-Самый лучший, - говорит Джухон вдруг совершенно серьезно, а Кихён только улыбается в ответ и качает головой; Джухон неожиданно даже сам для себя сейчас честен - он верит, что только самое лучшее из всех человеческих разумных существ может любить и оберегать так, как Кихён.

Кихён снова просит не делать Хосоку ничего плохого и не говорить даже об этом - а Джухон все еще океан ненависти, все еще водопады злости и озера отчаяния <за кого-то другого>, он все еще хочет валить на землю, избивать, сжимать на шее пальцы и выплевывать прямо в лицо самое обидное, самое горькое и самое злое, на что он способен, да только вот он не уверен вовсе, что Хосок его услышит.

Он не может соврать Кихёну - и не может не исполнить его просьбу, потому что для Кихёна, кажется, это очень важно.

-Спасибо, - говорит он тихо, и голос у него такой же, как был тогда, когда он еще был целым настоящим Кихёном - нежный и звонкий, очень красивый, и этот голос хочется слушать вне зависимости от того, что он говорит. Наверное, ангелы говорят такими голосами - не то чтобы Джухон в них верил, но Кихён сейчас сидит перед ним и неуверенной рукой в повязке пробует снова рисовать.

Решение уйти Кихёну дается очень нелегко.

***

Хосок безумно красивый - настолько, что у Кихёна дыхание перехватывает, когда он снова видит ключицы над вырезом простой серой футболки, сильные руки и едва заметные дорожки вен на них; он - живое воплощение хэнд-порн, и на это можно смотреть вечно, так же как и на убранные на одну сторону темные волосы, сейчас в злом беспорядке упавшие на лоб и глаза.

Хосок не верит - не верит тому, что слышит эти слова от Кихёна и, наверное, ему стоит огромных усилий не ударить Кихёна сейчас так, чтобы он как минимум потерял сознание. Впервые на памяти Кихёна Хосок такой - руки дрожат от еле сдерживаемого бешенства, но эта не так злость, к которой он привык - это бешенство беспомощно, но вряд ли даже оно хотя бы как-то его отрезвляет.

Нет.

Хосоку хочется ударить Кихёна так, чтобы он больше никогда не смог двигаться - за одну саму мысль о том, что можно вот так просто уйти.

Кихён только молчит, опустив голову, и бледная рыжая челка, отросшая давно, совсем закрывает глаза и бросает на половину лица тень - он совершенно не знает, что сказать, да и не уверен, что говорить что-то нужно; он пересилил себе, переломал еще раз, и это было сложнее, чем жить все это время с ссадинами и синяками - и сейчас он готов развернуться и уйти, просто закрыть за собой дверь, по-прежнему храня и оберегая свою <их> тайну, потому что он не держит зла. Он все еще здесь, рядом и любит - но боли стало слишком много, и Кихён боится ее не выдержать.

Боится умереть и никогда больше Хосока не увидеть.

-Не уходи, твою мать! - Хосок срывается на крик, и ему самому почти страшно слышать от себя это - в таком злостном, совершенном черном отчаянии. - Не уходи от меня, сука!

Все, что Хосок может делать сейчас, это сжимать кулаки, глядя, как Кихён медленно - это почти как смертный приговор, как будто лезвие плахи опускается не разом, а медленно, по сантиметру, и шею не перерубает, а перепиливает, и приговоренный еще несколько минут проживает ад на земле - как Кихён медленно качает головой и разворачивается, чтобы уйти; Хосок, кажется, еще раз, уже тише повторяет “не уходи от меня, сука” и обещает, что свернет ему шею, едва увидит в следующий раз.

Кихёну холодно, когда он осторожно и тихо прикрывает за собой дверь.

***

Кажется, проходит несколько дней, прежде чем Кихён решается выйти из дома - прохладное тихое одиночество его квартиры обволакивает неожиданно плотно, и он теряется во времени, сидя подолгу на диване и глядя на уже подживающее потихоньку запястье под плотной повязкой; непривычно пусто и одиноко, но он справедливо считает, что так всегда - когда в твоей жизни очень долго был кто-то, а потом вдруг его не стало, это не забывается так просто, даже если сам решил, что пора прекращать<ся>.

Пора, Кихён, говорит он себе, глядя в зеркало и чувствуя, как чешутся мелкие ссадины от царапин на лопатках, подживая и подсыхая; с него будто кожа слезает, как со змеи, и новый ее слой очень тонкий и нежный - отзывается на любое прикосновение странным, но вовсе не болезненным ощущением.

Он выходит на улицу, чтобы сходить в магазин и купить уже чего-нибудь поесть да колы - организм, заживая, требует много, много сахара и гадости; там на стене подъезда рядом с его лестничной площадкой чуть ли не по всей побелке выцарапано чуть корявое “кихён шлюха” и “отсосу за десять баксов” прямо у двери. Кихёну, наверное, совсем немного обидно, когда он, забравшись на вынесенный из квартиры стул, куском невесть где найденной наждачки пытается надпись затереть; забывает и про еду, и про колу, а когда слышит сзади шаги - едва ли не оступается с табуретки, но Джухон снова ловит его, снимает со стула и только молча, нахмурившись, качает головой.

Кихёну на него даже взгляд поднять стыдно - он мнет в пальцах шершавую бумажку и молчит, но Джухон понимает все и так; Джухон умный - да и не надо быть особым гением, чтобы понять, что тут происходит. Кихёну исполнилось двадцать три, Хосоку двадцать четыре - и он все еще жестокий малолетний сукин сын.

Джухон затаскивает стул обратно в кихёновскую квартиру и поглядывает через лестничные пролеты наверх - желание втоптать хосоковское ебло в пол ногой у него ничуть не ослабло, теперь даже наоборот; уходит куда-то ненадолго и возвращается с баллончиком белой краски и нацарапанное быстро закрашивает, и про шлюху, и про минеты, а Кихён даже улыбается, глядя на него - неуверенно и робко, но все же.

Уже успех.
-Никогда бы не додумался, - признается он, когда потом Джухон сидит у него на кухне, а Кихён готовит обед из наконец-то пополненного провизией холодильника и заваривает чай - пытается управляться в полторы свои руки и Джухону помогать не дает. - Ну, баллончик...

-У тебя наверняка же не было хулиганского прошлого, - Джухон в ответ хмыкает - и понимает, какое чертовское облегчение он чувствует, видя Кихёна наконец улыбающимся. Кихён крепится - ему тяжело, но он старается быть сильным. Как всегда.

В груди Кихёна пусто и вычищено все и от органов, и от его бабочек, птиц и цветов, на стене подъезда снова какие-то обидные кихёновские прозвища, а Джухону хочется, чтобы это все поскорее закончилось - он снова замазывает их краской, надеясь, что сделал это раньше, чем Кихён заметил очередной хосоковский шедевр.

А Кихён расстраивается, когда видит их - и из колеи его может выбить все, что угодно, Джухон же думает, что теперь ему уж точно ничего не мешает выбить этой мрази парочку зубов, чтобы он вообще постеснялся в таком виде выходить из квартиры и еще желательно сдох, ублюдок. Джухон все еще очень зол и по-прежнему очень рад, что Кихён с Хосоком, кажется, все это время не пересекается.

Только Кихён вот, правда, когда выходит из дома, всегда поднимает взгляд на знакомые окна на седьмом этаже - но ничего не видит.

***

Это повторяется не раз и не два - у Хосока мозгов, видимо, как у десятилетнего пацана, когда он продолжает с неуемной фантазией воспроизводить на стенах подъезда оскорбительные шутки, унижения и прозвища; на Кихёна жильцы подъезда смотрят странно, потому что они, конечно, ничего не знают, и никто ничего не знает, кроме Джухона, который где-то примерно тогда и обещает себе ну точно когда-нибудь этого тупоголового мудака отхерачить в тайне от Кихёна. Расстраивать его еще больше Джухон не хочет, а вот с Хосоком он давно перестал нормально общаться.

Кихён где-то в глубине души понимает, что ничто из того, что Хосок царапает на стенах их подъезда, не правда - ни единого слова правды; может быть, он даже понимает, что Хосок всего лишь хочет его задеть и снова сделать больно, но все-таки не может переступить через себя и перестать обращать внимания, потому что ему кажется, что Хосок думает о нем так, как пишет на стенах. Как о шлюхе и дешевой сучке - хотя Кихён даже после того, как ушел, ни разу не посмотрел ни на кого больше и все так же по утрам просыпался с мыслями только о нем.

Эти все люди вокруг не знают, почему Кихён ушел - этого не знает даже Хосок, а Кихёну все так же стыдно признаться, что он боялся не выдержать всей этой боли и Хосока больше не увидеть. Так хоть видит иногда.

Ну как - иногда: впервые за долгое время Кихён видит его у собственной двери, узнает по плечам и кожаной куртке с меховыми отворотами, но в руках у того не цветы и слова извинений, а мел и мозги гниды малолетней, как сказал бы Велкоро <и разможил бы лицо до крови, но Кихён слишком мягок и все еще любит>. Хосок, не заметив Кихёна, снова пишет на стене что-то обидное, а тот снова ломается, спуская к чертям все попытки быть сильным - и спускается тихо вниз по лестнице обратно на улицу, чтобы, сидя у подъезда, прятать лицо в перчатках и плакать.

Вообще-то по ночам его бедра все еще ноют от отсутствия ласки, но Кихён не хочет в этом признаваться даже себе - по крайней мере, пока у него в грудной клетке все еще пусто, хоть иногда и чувствуется опять что-то отдаленно знакомое, и он слышит шорохи птичьих крыльев у себя в голове.

Они живут по законам какого-то глупого ангстового жанра - Джухон приходит к Кихёну ровно в тот момент, когда Хосок творит очередной шедевр, а тот, незамеченный, сидит у подъезда, спрятав лицо в ладонях; Джухон все понимает очень быстро и решение принимает, скажем, почти на трезвую голову - он считает, что его ненависть и злость достаточно трезва, а мотивы достаточно понятны, и в этом с ним поспорить очень сложно. Кихёну Джухон не говорит ни слова, а вечером отлавливает Хосока у подъезда и впервые месяца за два говорит “привет”.

И хорошо поставленным ударом слева слегка портит его красивое лицо - бьет зло и рассчетливо, не дает одуматься и ловит за воротник куртки; Хосок сплевывает кровь и поднимает взбешенный взгляд - он вряд ли понимает, что вообще происходит, но Джухон скрывать уже ничего не собирается.

Он дает волю желанию повалить на землю и избивать - зло, мстительно, с такой обидой, будто все это время Хосок унижал не Кихёна, а его самого; “еще раз, мразь, ты посмеешь поднять руку”, “еще раз я хоть близко увижу тебя около его дверей”, “еще раз ты, блядь, хоть букву напишешь обидного”, “еще раз я твое ебло поблизости увижу - ноги из задницы вырву и жрать заставлю”, Джухону много чего есть сказать старому другу, которого он знает куда более давно, чем вымерли мамонты.

Хосок шипит снова что-то обидное:

-Эта сучка тебе растрепала? А ты уже как подстилка кинулся на защиту обделенных…

Джухон не выдерживает и бьет еще раз - Хосок под ним даже не сопротивляется почему-то, хотя губы уже разбиты, и на скуле наливается кровоподтек; он только усмехается этими блядскими разбитыми губами и смотрит на Джухона почти вызывающе, и в этом взгляде столько какого-то отчаянного презрения, что Джухон очень сомневается в его искренности.

Прежний Хосок никогда бы не позволил ударить себя без сдачи, а Джухон еще долго не может успокоиться, и удивительно, что ни один из них в этот вечер не попадает в полицейский участок.

-Можешь написать заяву, - бросает Джухон, отталкивая Хосока от себя на кирпичную стену и заставляя удариться спиной о нее так, что из глаз сыплются разноцветные звезды и складываются в новую вселенную. - Я и еще раз тебя поймаю и все зубы вышибу, ублюдок.

Джухон уходит, поджав губы и убрав в карманы руки, а Хосок еще долго сидит у подъезда, упершись локтями в согнутые колени и не замечая, как из-за разбитой губы в крови весь подбородок, а во рту солено и будто металла покрошили. Он не понимает, почему не ударил Джухона в ответ - и почему он совсем не чувствует, что он огреб просто так.
Он даже, пожалуй, с этим согласен.

***

Хосок не сразу понимает, что знакомая прохладная ладонь на его лбу принадлежит Кихёну, а он сам каким-то образом оказался дома, хотя не помнит, как, и тут впервые за долгое время пахнет свежим чаем, чем-то медицинским и сладким, а на оставленном на кофейном столике ноуте проигрывается что-то из фильмов Долана.

Хосока только сейчас догоняет боль - в отбитых ребрах, в животе, куда Джухон бил его в особым остервенением <а бить он умеет, Хосок знает это с детства>, боль долбится в висках и начинающих запекаться ранках; этот идиот, видимо, мстил ему за все и сразу, потому что Хосок чувствует себя так, будто его разорвали на клочки и распихали по банкам с формалином, и только прохладные пальцы, касающиеся его лица, не дают ему закрыть глаза и сдохнуть от боли. Он слишком давно не чувствовал физической боли и успел от нее отвыкнуть.

А вот Кихён не отвык.

-Не двигайся, пожалуйста, - его голос совсем чуть дрожит, когда он касается ваткой с антисептиком ссадины на скуле. - Тебе нужно полежать, не двигайся, я сам все сделаю.

Хосок смотрит на него молча и не понимает, что происходит - Кихён рядом, в его квартире, у Кихёна на лице испуг, и брови болезненно заломлены, кихёновские руки совсем рядом и касаются его бережно, нежно и аккуратно, так же, как всегда, и это вдруг едва ли не сводит с ума до самой ручки.

-Ты вернулся, - голос у Хосока чуть сипит, когда он ловит хрупкие прохладные пальцы - Кихён только качает молча головой, но руки не отнимать, и, наверное, один лишь несуществующий бог видит, как тяжело ему не качнуть головой, не забыть все и не бросить безвольные попытки наладить собственную жизнь.

Он качает головой с усилием, с самым тяжелым усилием в его жизни, потому что его место здесь, рядом с Хосоком, особенно тогда, когда ему плохо или больно - и в любой другой момент его жизни кихёново место тоже здесь. Рядом.

Хосок ничего не отвечает в ответ на этот жест, только глаза прикрывает - присутствие Кихёна рядом как всегда успокаивает, убаюкивает, повышает болевой порог и делает боль почти незаметной. Кихёну страшно и больно, Кихён все еще задыхается, как задыхался тогда, сбегая по лестнице и боясь, что он почему-то может не успеть, боясь, что Хосоку станет еще хуже, Кихён все еще закусывает губы и едва сдерживает слезы, потому что он не привык показывать при нем слабость.

Кихён не думает о Джухоне и том, что он все-таки сделал то, что сделал, потому что не может думать ни о чем и ни о ком, кроме Хосока, которому больно; тот задремывает рядом с ним, и Кихён наконец-то может свободно вздохнуть - и, едва коснувшись губами разбитой скулы, уйти на кухню, оставив Долана бормотать что-то на экране по-прежнему включенного ноутбука с приглушенной подсветкой. Постель Хосока все еще огромная и уютно смятая, и Кихён хочет туда больше всего на свете.

Кихён тихо уходит на кухню и заваривает чай, вкусный, с яблоками и бергамотом, чтобы Хосок не пил это дерьмо из пакетиков; он бы намолол кофе, если бы кофемолка, вытащенная из закромов, не издавала таких отвратительных звуков и не угрожала бы Хосока разбудить. Кихён возвращает в квартиру немного уюта, проветривает балкон от запаха сигарет и меняет постельное белье, пока Хосок еще не очень в состоянии перебраться из гостиной в спальню.

И даже от этих незамысловатых действий все становится иначе, чем в последние несколько недель <месяцев>, когда Кихён ушел, тихо прикрыв за собой дверь, а Хосок еще долго бесился, разбивая о стены книги, чтобы эта сука вернулась. Кихён тихо собирает все разбросанные вещи, раскладывает их - делает все на автомате, одновременно желая и боясь уйти, потому что чем дольше он здесь, рядом, чем дольше он слушает дыхание Хосока и чувствует его запах, тем сложнее снова закрыть за собой дверь и уверить себя, что это ничего не значит, и он так же пришел бы на помощь любому другому.

Но когда Хосок наконец совсем приходит в себя и открывает глаза, с трудом садясь на диване, Кихёна уже нет - в воздухе, наконец свежем, пахнет яблоками и бергамотом, постель аккуратно заправлена, а на кухне стоит горячий чай.

Хосок долго смотрит перед собой, и в голове пусто, совсем нет ничего, ни единой мысли, которую можно подумать - а потом он встает и снова идет курить, глядя сверху вниз и немного вправо на балкон третьего этажа, откуда уже давно убраны выставляемые на лето и раннюю осень комнатные цветы.

Кихён опять рисует у себя на кухне, и повязку с руки ему давно сняли - и он снова чувствует себя не на своем месте.

***

-Прости, - Джухон выглядит слишком виноватым - и ему, наверное, действительно стыдно. - Не хочу и не буду оправдываться.

Кихён только качает головой - идет с ним рядом, убрав руки в карманы, и то и дело запрокидывает голову, чтобы рассмотреть каждую звезду на непривычно чистом ночном небе; здесь, в городе, вечно смог, и звездное небо видно очень редко, поэтому для Кихёна такие моменты на вес золота, когда можно физически почувствовать, глядя в бесконечную темноту, расшитую звездами, собственную ничтожность перед вселенной. Кихён любит это ощущение - нет, не ничтожности, но будто он песчинка, и можно без усилий улететь куда-то далеко.

-Да я-то что, - он улыбается немного грустно. - Просто я не держу на него зла. Я знаю почти все, что ты можешь сказать мне и да, ты будешь совершенно прав, но я ничего не смогу с этим сделать. Я не держу зла и все еще хочу быть с ним, давай не будем больше об этом, хорошо?

Джухон не может сказать ему ничего против - Кихён неглуп, Кихён уже давно взрослый и имеет свою голову на плечах; правда, немного фаталист. И, наверное, Кихён не виноват, что ему достался малолетний сукин сын с мозгами десятилетнего пацана, который, кстати, после того раза не создал ни единого шедевра. Хосок оставил в покое и стены подъезда, и Кихёна - только курит теперь на балконе без продыху, и его сигаретами пропах, кажется, весь город. Вдохни - почувствуешь.

Джухон смотрит на Кихёна и чувствует, как ноют костяшки пальцев от ударов - и думает, как и тогда, когда увидел его в первый раз, что Кихён очень красивый; тогда он был совсем рыжим, почти ярко, а теперь волосы отросли и побледнели, видимо, краситься он перестал, и словно из лета пришел в позднюю осень. Джухону кажется, что Кихён невозможен - не злиться на Хосока, не злиться на него самого, несмотря на то, что он ведь просил Джухона не трогать его и не обращать внимания; Кихён невозможен - быть таким всепрощающим и честным, и Джухону совсем не кажется это слабостью.

Кихён сильный, но Джухону хочется его защищать, хочется обнимать и оберегать от всего мира, и он бы, черт возьми, даже пальца никогда на него не поднял, потому что не представляет, как можно поднять руку на того, кто отдался тебе настолько полностью, что не оставил ничего даже себе. Джухон думает, что хотел бы, чтобы Кихён был его.

Джухон никогда бы не заставил Кихёна оставить весь мир ради него.

***

Хосок ловит его за руку на лестничной площадке - и целует разбитыми губами, жадно, почти виновато, нетерпеливо и очень болезненно, будто просит вернуться, пока молча, не в состоянии найти слов, и у Кихёна колени дрожат и предательски подкашиваются; казалось бы, всего несколько дней, снова несколько шагов через себя, но в нем снова прорастают кусты сирени, и к ним слетаются бабочки. Шорох птичьих крыльев пока только в голове, но Кихён чувствует, что скоро в грудной клетке снова будет биться слишком живой хаос.

Волосы Хосока под пальцами все такие же мягкие и темные, отросшие, путаются, и их приятно перебирать и сжимать даже во время неловкого жадного поцелуя на лестничной площадке в окружении замазанных баллончиком с белой краской обидных надписей; Хосок хочет Кихёна обратно и тихо шепчет хриплое “я хочу тебя так сильно”, будто они в постели, а Кихён никогда не уходил от него, пытаясь поставить на этом точку.

Хосок хочет Кихёна обратно - всего до капли, а Кихён не может уйти от него во второй раз, и все, что ему остается, это умирать на смятой мягкой постели, умирать от бесконечной нежности и задыхаться стонами, а потом, улыбаясь сквозь слезы, целовать спящего Хосока и молиться, что он сможет выдержать и быть рядом.

Снова. Весь мир, что строил Кихён все это время, рушится, как здание без подпорок или карточный домик, и вместо этого мира снова один Хосок, улыбающийся во сне и прижимающий к себе Кихёна, словно мягкую игрушку. Кихён вновь чувствует себя на своем месте - вместе со слабым здоровьем, тонкими костьми и привычкой отвечать на боль только молчанием; он засыпает под бормочущий на притушенном экране ноутбука фильм Долана, будто Хосок поставил его на повтор и даже не смотрит, просто оставив на фоне.

Так себе саундтрек.

Все возвращается на круги своя - нет, все снова превращается в чертов замкнутый круг, который, казалось, остался позади, разорванный и без шансов на воссоединение; нет, все снова так, как прежде, только Кихён совсем надломанный - с того момента, как он покрошился в пыль и едва сумел снова ожить, он чувствует, что еще одна поломка окажется для него уже не под силу.

У Кихёна на коже снова ссадины - Хосок злится и не может сдерживаться, едва что-то идет не так, а Кихён словно бы ничуть не поменялся и прощает, опять прощает ему все это и сам, молча сцепив зубы, ночами на кухне смазывает синяки на бедрах, думая, что смотрятся они, наверное, не очень, хотя Хосок ничего не говорит об этом, его раздевая. Кожа тонкая и бледная, а синяки смотрятся на ней слишком ярко, и любой из них превращается почти в кровоподтек - и Кихён только улыбается грустно, глядя иногда на себя в зеркало и стараясь одеться так, чтобы ничего не было видно.

-Извини, - говорит он Хосоку, улыбаясь слабо, когда тот касается кончиками пальцев следов на внутренней стороне бедер, заставляя дрожать от возбуждения даже такими простыми ласками. - Смотрится не очень, я знаю.

Хосок только качает головой - и целует. Кихён все еще готов продать за такие моменты душу и выкупить ее обратно, чтобы продать вновь.

***

Джухон уже и забыл, что это такое, когда Кихён сидит перед ним и дрожит, бледный, изломленный так, что никаких пластырей и мотков скотча не хватит и никакой клей-момент не поможет, когда Кихён всхлипывает и сжимает кулаки на коленях, на руках у него снова синяки, а щека горит от обидной пощечины. Хосоку не нужны причины, или же он просто не собирается в них Кихёна посвящать - и от этого только больнее.

У Джухона снова внутри - выжженная ненавистью пустыня, и руки почти с наслаждением вспоминают, как вдавливали Хосока в асфальт и доставляли такую нужную, злобную боль, и он все бы отдал, чтобы сейчас сделать это снова, потому что как-то так незаметно получил, что для Джухона уже нет вещи страшнее, чем видеть Кихёна вот таким. Вновь изломанным и судорожно пытающимся у него на глазах быстро собрать себя воедино.

А ведь это не просто. Да и люди - не игрушки.

Если ты не малолетний безмозглый сукин сын. Тогда да, конечно.

Джухон зачем-то тянет Кихёна к себе и целует - губы искусанные, кровоточащие, но такие мягкие и нежные, что от этого крышу сносит, а Кихён зачем-то отвечает, и это переворачивает все с ног на голову; поцелуй долгий, отчаянный, и у Джухона внутри все холодеет, горячеет и взрывается от перепада температур.

В этом поцелуе все - отчаяние, боль, уже не сдерживаемые горячие слезы, стекающие по щекам на губы и заставляющие жечь их огнем; в этом поцелуе почти черный океан, бездна, этот поцелуй кричит “спаси меня”.

Джухон никогда не чувствовал столько отчаяния. Для него этот поцелуй - вся его жизнь, а для Кихёна лишь мимолетное спасение на несколько минут.

***

Кихён никогда не хотел, чтобы кому-то было из-за него больно.

Джухону вот больно. Кихён к нему почти не приходит, да и он не видит его почти все это время - он даже не знает, сколько, потому что все однообразные дни сливаются для него воедино; безумно долго с того последнего пластыря, последнего осколка и первого <и последнего> поцелуя, вкус которого вместе с привкусом соленых горячих слез до сих пор жжет губы так, будто это было всего несколько секунд назад.

Джухон знает, что люди очень редко действительно меняются, а если и меняются по-настоящему, то почти никогда - в лучшую сторону; Джухон живет реальностью и знает, что вряд ли что-то изменилось - и по-прежнему думает о том, что он бы никогда не позволил Кихёну чувствовать боль, потому что Кихён совершенно, совсем для нее не создан. Есть люди, которые созданы для боли, но Кихён создан лишь для того, чтобы его хранили и оберегали, как самое дорогое и важное. И не заставляли продавать весь мир ради себя, как тупоголовые сукины сыновья.

Кихён никогда не хотел, чтобы кому-то было из-за него больно - он скорее взял бы всю боль на себя, пусть и не считает, что он где-то виновен. Он немного фаталист, в ноутбуке все еще на повторе фильм Долана, который они так и не посмотрели, а Кихён вовсе не ангел.

Ангелы не бывают так одновременно зрячи и слепы - и не могут одновременно так понимать все и не понимать очевидного.

В последний раз Джухон видит их где-то недалеко от дома - и вдруг почему-то кажется, что он лишь зритель, обычный вечерний прохожий, что он никогда не знал ни Хосока, ни Кихёна; именно так, по-настоящему, не в смысле знания, а не был знаком с ними вообще. Это совершенно странное ощущение - от него почти страшно.

У Джухона поднятый воротник куртки и руки в карманах, у улицы вечер и времени часов одиннадцать, а еще тишина и редко проезжающие по проезжей части машины; свет рыжих фонарей, а на противоположной стороне улицы Хосок бросает что-то Кихёну - Джухон не слышит, что, но Хосок отступает, а Кихён протягивает к нему руки и пытается обнять.

Джухон - обычный зритель, и он чувствует себя бесконечно чужим - и не из этой истории, словно память внедрили искусственно, и эти двое его тоже не знали никогда. Джунхон чувствует себя прозрачным призраком и кажется, будто даже если Кихён посмотрит на него в упор, то ничего не увидит и не заметить даже двинувшегося воздуха, когда Джухон скажет ему что-нибудь.

Например, что хочет его защитить.

Хосок говорит что-то Кихёну и отталкивает его от себя - <до бесконечности опять>, и в глазах Кихёна мелькает обида и боль, и это видно даже сейчас, когда вечер, фонари и одиннадцать часов после полудня; они, наверное, возвращаются откуда-нибудь домой, сегодня январь, прохладно, но для зимы довольно тепло, а редкие машины бывают редкими только тогда, когда относятся к кому-то другому.

Хосок бросает что-то, поджимая губы, и отталкивает Кихёна от себя - тот ступает на проезжую часть, не удержав равновесия, и смотрит на Хосока как-то странно, словно бы уже равнодушным, потухшим взглядом, и, кажется, не слышит, как из-за угла выскакивает автомобиль.

Опасный участок дороги, здесь из-за угла никогда ничего не видно.

Кихён стоит на проезжей части и смотрит на Хосока потухшими глазами - когда-то рыжие волосы, теперь бледные, падают на глаза, а у Джухона слова встают комом где-то в горле, как и крик; остановись, уйди, Кихён, с дороги, осторожнее - хоть что-то, но ни одно слово не проходит дальше голосовых связок, и Джухон ими почти задыхается.

Кихён стоит напротив Хосока на проезжей части даже тогда, когда его тени касается свет автомобильных фар - и кажется, будто в этом моменте слишком много, целая жизнь, нет, две <или все же одна, ведь она давно у них одна на двоих>, а Хосок все еще неподвижен, хотя казалось бы, что одно движение может спасти все.

Там, на спидометре, наверное, гораздо больше ста в час - и Кихён все видит. Видит и Джухон - но он бы, наверное, не успел, даже если бы смог сдвинуться с места. Хосок намного ближе, и все, что ему нужно - это один раз переступить через себя и первым протянуть Кихёну руку.

Кихён устал, но в нем по-прежнему его птицы, огромные разноцветные бабочки и кусты сирени, прорастающие прямо сквозь ребра в грудной клетке.

На спидометре - больше ста, сегодня январь, одиннадцать вечера, рыжие, как постапокалиптическое солнце, фонари и для зимы слишком тепло, но в общем довольно прохладно.

***

Хосок протягивает Кихёну руку.