Единственная константа в бесконечности времени - это мы

Через ещё два дня полного безделья, состоящих из сна, еды, чтения и приёма всех лекарств, что вечером и утром давал ему Джордж, Эдвард чувствует себя просто замечательно - накормленным, согретым, здоровым и довольным жизнью. Пока Джордж на работе, он позволяет себе развернуть бурную операцию по уборке квартиры, чтобы усмирить проснувшуюся жажду деятельности. Джорджа никак нельзя было обвинить в неряшливости, но было очевидно, что чистоту в доме обычно поддерживал кто-то другой – третье лицо, которому, очевидно, путь в квартиру был заказан до тех пор, пока здесь находится Эдвард. Но ведь кто-то должен навести порядок? Эдвард и наводит. Вытирает пыль с абсолютно всех поверхностей, включая верхушки шкафов, перебирает и убирает на место книги, которые скопились вокруг дивана после их ежевечерних литературных дебатов. Критично оглядывает мутные, пыльные окна и решает помыть их с обеих сторон. Перебирает запасы в холодильнике, моет посуду и приступает к приготовлению ужина, посчитав, что соваться в спальню хозяина квартиры, даже под предлогом уборки, будет невежливо. Вернувшись, Джордж не сразу понимает, что не так в квартире. Но что-то явно не так. Видимо, он совсем заработался – потому что верный ответ приходит в голову только к концу ужина. Ну конечно. Никаких завалов книг и оконные стёкла такие прозрачные, что кажется, что их и нет вовсе. Приходится немного поворчать на мальчишку – чтобы поддерживать образ зануды-доктора. Эдвард лишь беспечно пожимает плечами и оправдывается тем, что оконные стёкла настойчиво просили его участия в их судьбе, а всё остальное как-то само собой получилось. Долго сохранять строгость образа не получается – Джордж улыбается и треплет мальчишку по волосам. -Кстати… - на стол перед Эдвардом ложится его паспорт и свёрнутый вдвое лист, который оказывается видом на жительство. -Так быстро?.. – изумлённо спрашивает мальчишка. Мужчина улыбается и молча кивает в ответ. И взгляд у него грустный. Эдвард должен быть счастлив. Он должен быть просто на седьмом небе от счастья. Но ему, почему-то, тоже грустно. Следующим утром Эдвард подаёт прошение на визу, а потом долго гуляет по Лиссабону и поражается тому, насколько беспечен этот город. Он будто не знает о том, что вокруг – война. Двери всех магазинов, книжных лавок и пекарен распахнуты, их витрины полны. Люди снуют туда-сюда – кто-то спешит по своим делам, несомненно, крайне важным, кто-то просто слоняется по городу, кто-то выгуливает собак, кто-то – детей. Все со всеми здороваются, кто-то делится новостями, высунувшись из окна по пояс, кто-то чем-то возмущается, где-то гитарными мотивами надрывается радио… Лиссабон жужжит как рой пчел. Совершенно беззаботных пчел, которым нет дела до того, что происходит за пределами их улья. *** С момента подачи прошения на визу проходит неделя. За это время Эдвард успевает окончательно выздороветь, прочитать ещё стопку книг, съесть пару килограмм дьявольски вкусного печенья, которое каждый вечер приносил Джордж. Узнать его фамилию, возраст, то, что он был полевым хирургом на Первой Мировой и то, что он работает совсем без выходных, считая, что они ему вовсе не нужны. Разболтать ему своё настоящее имя, рассказать о том, как он жил до войны, и о том, что он, вообще-то, хочет стать музыкантом, если получится. Эдварда удивляет, как легко ему общаться с этим человеком. Он всегда был довольно замкнутым и обычно подолгу присматривался к новым людям, но для того, чтобы привыкнуть к Джорджу, хватило двух дней. Как будто они были знакомы ещё давно и просто встретились после долгой разлуки. Странное чувство – когда смотришь на человека, которого знаешь меньше двух недель – и тебе кажется, что ты знал его всю свою жизнь. А может быть, даже и больше. Иногда Эдвард думает о том, каким был тот человек, которого любил – и до сих пор любит – этот мужчина? И каким был Джордж до его смерти – без этого марева горькой тоски в глубине карих глаз. Однажды Эдвард просто спрашивает об этом. После ужина они привычно устроились на диване и засиделись до глубокой ночи – Джордж делал какие-то записи по работе, периодически обращаясь к одному из пяти талмудов, четыре из которых в раскрытом виде лежали на столе, а пятый – на коленях у Эдварда, потому что на стол уже не поместился. Эдвард служил подставкой для важного научного труда и ещё - читал книгу про США, которую случайно раскопал в залежах шкафа. -Тебе не одиноко здесь? – откладывая книгу, тихо спрашивает он у мужчины. -О чем ты? -Ну… ты один, в чужой стране… -Мне будет в равной степени одиноко в любой стране, Эдвард, - отвечает мужчина, не поднимая взгляда, но улыбаясь уголками губ. -Каким был тот человек? – он, на самом деле, хотел спросить не это. Он совершенно точно хотел спросить, не хочет ли Джордж чаю, или – не пора ли им идти спать, но почему-то спросил о том, о чем думал уже несколько дней, но точно не собирался спрашивать. Поэтому он чуть прикусывает губу изнутри и с тихой паникой ждёт реакции мужчины. Тот откладывает свои письмена на стол и смотрит на мальчишку. И совсем не сердится, кажется. -Едва ли я смогу рассказать тебе правду. Ведь для меня он был самым лучшим, даже когда всё указывало на то, что это не так, - отвечает Джордж, - я могу рассказать тебе что-то, если ты задашь более конкретный вопрос. -Но… я, вообще-то, совсем не должен об этом спрашивать. Разве тебе не будет сложно? -Мне одинаково сложно и говорить, и молчать о нём. -Он – это всё-таки он, да? – спрашивает Эдвард, чуть склоняя голову вниз и смотря на мужчину исподлобья. Потому что это, вообще-то, очень неприличный вопрос. Уж точно самый неприличный из всех, что он задал за свою жизнь. Но Джордж не осуждает его за любопытство и бестактность - только улыбается тепло и утвердительно кивает. Не спрашивает о том, как мальчишка догадался – в конце концов, важно не это. Важно то, насколько спокойно и даже, можно сказать, равнодушно тот воспринимает подтверждение своей догадки. И вместе того, чтобы задавать глупые вопросы вроде «как же так», «почему» и «зачем», он спрашивает совсем о другом. -Сколько вы были вместе? -Чуть больше двадцати лет. Губы мальчишки складываются в удивлённое «о», а взгляд становится ещё любопытнее. -А как вы познакомились? Вы оба сразу поняли, что всё, это судьба? А как можно понять, разделяет ли человек твои… кхм… - Эдвард смешно морщится и сосредоточенно трёт лоб, пытаясь подобрать формулировку. -…нетипичные взгляды на институт брака? – подсказывает Джордж и мальчишка утвердительно трясет головой. Странно. До этого момента он никогда ни с кем не говорил о Джиме. И не думал, что когда-то расскажет кому-либо их историю. Такие, как они, должны быть невидимками, а их любовь – тайной за семью печатями. Так оно и было. До этого мальчишки. -Он был журналистом. А ещё – моим соседом. Жил этажом выше - на мансарде, вообще-то не предназначенной для проживания там кого-то, кроме голубей и мышей. Это же, по сути, чердак. Но Джим каким-то образом уговорил домоправительницу позволить ему поселится там. Около полугода я пребывал в неведении об этом соседстве, пока как-то раз летним вечером ко мне в раскрытое окно не занесло несколько исписанных убористым почерком листов бумаги. И через пять минут ко мне в дверь постучался Джим, представившись соседом сверху и поинтересовавшись, не залетала ли ко мне на огонёк его статья для газеты. Так и познакомились. Мужчина пожимает плечами и улыбается, вспоминая Джима таким, каким он увидел его впервые – широкая улыбка, ярко-синие глаза, копна непослушных светлых волос, озорными вихрами торчащих в разные стороны. Абсолютно беспечный и ужасно несерьёзный тип – это было видно сразу. -Я мог бы тогда просто отдать ему его записи – но зачем-то спросил, как же ему живётся на чердаке. Тот сказал, что просто волшебно, только за чаем приходится бегать к мисс Браун на первый этаж. А я зачем-то сказал, чтобы он забегал ко мне, если что. Это же куда ближе – особенно учитывая, что в коридоре моей квартиры была лестница, ведущая прямиком на мансарду. И если найти ключ – то Джим мог попадать в мою квартиру через проход в полу мансарды. Это был вовсе нетипичный для меня порыв, так как тогда я особо ревностно относился к своему личному пространству. Но почему-то эта идея показалась мне интересным экспериментом… В общем, ключ мы нашли. А через неделю я уже не удивлялся, по приходу с работы обнаруживая Джима у себя на кухне, обложенного рукописями, засыпанными крошками от печенья. -И ты на него даже не злился? -Злился, конечно. И ворчал. И грозился, что запру его на его чердаке и никогда больше к себе не впущу, если он продолжит сеять вокруг себя хаос. Как-то даже осуществил эту угрозу, но через три дня понял, что отвык возвращаться в пустую квартиру. Так мы начали жить вместе, по сути, расходясь по своим углам только на ночь. Через три месяца он заявился в мою спальню и обвинительно заявил, что из-за меня больше не может заснуть один. Пришлось пустить его в свою постель. Как оказалось – не на одну ночь, а на ближайшие двадцать лет. Так всё и началось. До крайности прозаично. -Самое важное всегда начинается с чего-то до абсурда обычного, - задумчиво тянет Эдвард, - такая любовь, как у вас – это же, наверное, большая редкость. Вы никогда не расходились? Никто из вас не думал о том, что нужно заводить семью? Насколько тяжело было скрывать то, кто вы на самом деле друг для друга? -Откуда в тебе вдруг появилось столько любопытства? – посмеиваясь, интересуется мужчина и Эдвард тут же смущённо улыбается, опуская взгляд на свои руки, - это не упрёк, Эдвард. Я понимаю, что ты просто очень любознательный, а на некоторые темы вроде этой едва ли можно прочитать в книге или побеседовать с первым встречным. Мы и были семьёй друг для друга, и никогда ничего не скрывали, но и не афишировали. Люди не обращали внимания – для всех вокруг мы были просто парой хороших друзей. И нет, мы никогда не расходились, хотя порой нам было сложно. Мы были этакими идеальными противоположностями – во всём, от поведения и манеры разговора, до внешности и вкусовых предпочтений… Вот и всё. Что тебе ещё рассказать? -Ты любишь его до сих пор? -Определённо да, - кивает Джордж. -А сколько времени прошло?.. -Почти полгода. Эдвард смотрит на него - смотрит странно, без тени жалости или сострадания, но почти что с восхищением. -Я бы, наверное, не смог, - качает он головой. -Я тоже до сих пор думаю, что не могу, - честно признаётся Джордж, пожимая плечами. -Но то, что ты всё ещё здесь, и то, что ты рассказываешь мне всё это – доказывает обратное. -Да, наверное. Спасибо, Эдвард. Мальчишка улыбается и просто обнимает его. -Живи, пожалуйста. Мир много потеряет, если тебя вдруг не станет. -Мне кажется, ты преувеличиваешь, - улыбается мужчина, обнимая мальчишку в ответ и поглаживая его по спине. -Вовсе нет. Мне лучше знать. -Как скажешь. За окном светает. Оба решают, что идти спать сейчас уже бессмысленно. Зато есть смысл в том, чтобы выйти на улицу, в тишине пройтись вверх по узким улочкам, вдыхая колючий утренний воздух и дойдя до верхней точки города, остановится на площади и обернуться как раз в тот момент, когда первые лучи солнца падают на ночную серость океанских вод, которые тут же начинают искрить голубым, синим, желтым и оранжевым. Зимой момент, когда солнце только появляется над горизонтом – единственный, когда можно увидеть Атлантический Океан во всей красе. Через пятнадцать минут солнце поднимется выше, спрячется за облаками и всполохи цвета над водой потухнут – океан вновь приобретёт свой монотонный серо-синий зимний окрас. Но первые минуты рассвета над водами Лиссабона, единственного мирного оплота Европы, подкупающе-беспечного и обезоруживающе-щедрого на вот такие вот моменты ничем не замутнённой красоты, останутся в памяти Эдварда навсегда. Как и человек, который стоит сейчас рядом с ним. На следующий день Джордж приносит ему паспорт с визой и билет на паром, отходящий через двое суток. -Вот и всё. И никаких проблем, - улыбается он, пока мальчишка вертит в руках паспорт, рассматривая маленькую печать. Такое крошечное чернильное жизненно-важное пятнышко. Он прислушивается к себе – но не чувствует радости и облегчения в той степени, в которой их должен чувствовать человек, которому только что вручили билет в жизнь. И он знает, почему. -Ты не думал о том, чтобы уехать тоже? – тихо спрашивает мальчишка. -Что? Нет. Это – именно то место, в котором я должен быть, - не задумываясь ни на секунду, отвечает Джордж, прекрасно понимая, почему Эдвард задаёт ему сейчас именно этот вопрос. Всё-таки за эти дни они успели довольно сильно привязаться друг к другу, - а у тебя свой путь, мой мальчик. -Да, наверное. И всё равно я буду скучать, - улыбается мальчишка. -Ну, у нас ещё целых два дня. Свои последние дни в Лиссабоне Эдвард, стараниями Джорджа, проводит так, как надо проводить время в городе, в котором до этого никогда не был. То есть как турист. К вечеру второго для мальчишка угулен чуть более, чем полностью и настолько же доволен. После ужина он быстро собирает свои немногочисленные вещи, выходит вроде бы лишь для того, чтобы пожелать мужчине спокойной ночи – и как-то так получается, что они снова засиживаются за разговорами и расходятся по комнатам только к середине ночи. Заснуть не получается. Мешают волнение перед предстоящей дорогой и мысли о том, как всё сложится, когда он окажется в Нью-Йорке. Но больше всего мешает мысль о том, что ему действительно будет не хватать Джорджа. Может, это просто потому, что он – первый человек за много месяцев, с которым Эдвард провёл бок о бок столько времени? Несомненно, это – одна из причин. Но не самая главная. Главная причина в том, что Джордж кажется ему одним из самых лучших и одним из самых правильных людей в этом совсем неправильном мире. Эдвард вполне способен не врать самому себе и признать, что он, кажется, немного влюблен. Так же Эдвард знает, что способен справится с этим - со временем. Он решает, что начнёт справляться со всем этим с завтрашнего дня, как только паром выйдет в воды Атлантики. Потому что последняя ночь в Лиссабоне – не время для рефлексии и внутренний терзаний. Последняя ночь в Лиссабоне – время для глупых поступков и признаний. Мальчишка приоткрывает дверь и проскальзывает в спальню Джорджа на цыпочках. Он ступает совсем не слышно, но зато громко дышит. -У тебя не получается быть незаметным, - шепотом сообщает мужчина, не открывая глаз. Эдвард замирает в шаге от его постели и задерживает дыхание, - это не причина для того, чтобы прекращать дышать. -Хорошо, что не все нацисты внимательны так, как ты, - хмыкает мальчишка, делает шаг вперёд и забирается к мужчине в кровать, тут же ныряя под одеяло, - мне хочется побыть с тобой. -Полагаю, отказы не принимаются? - открывая глаза и скосив взгляд на мальчишку, свернувшегося калачиком у него под боком, интересуется Джордж и тот с хитрой улыбкой отрицательно мотает головой, - и что мне с тобой делать?.. -Обнять? – невинно предлагает Эдвард. Мужчина хмыкает и притягивает мальчишку в крепкие объятия, смыкая кольцо рук на его талии. Эдвард как-то полузадушено вздыхает-всхлипывает и обнимает в ответ. Ладони у него чуть дрожат. -Никогда раньше не был вместе с кем-то в одной постели… - улыбнувшись, говорит Эдвард, почти невесомо касаясь губами плеча мужчины. -И как? - спрашивает тот, в свою очередь оставляя на виске мальчишки лёгкий след поцелуя. -Хорошо. Эдвард ворочается, устраиваясь поудобнее и затихает, и Джордж тоже молчит, погрузившись в свои мысли, и в какой-то момент чисто механически начинает гладить мальчишку по спине привычными движениями, как когда-то гладил засыпающего в его объятиях Джима. Эдварду тепло, уютно и спокойно. Он улыбается, утыкается холодным носом в плечо мужчины и через десять минут уже спит. Следом за ним засыпает и Джордж. С утра они просыпаются от настойчивого треска будильника. Джордж, привыкший к ранним подъёмам после малого количества сна, просыпается тут же, выключает будильник и с улыбкой смотрит на недовольно ворчащего Эдварда, который потягивается и трёт глаза. -Вставай, засоня, нам выходить через два часа. -Не хочу никуда выходить, - хриплым после сна голосом сообщает мальчишка. -Сам же знаешь, что надо. -Знаю, знаю, - тянет он, открывая глаза и смотря на мужчину. Тот протягивает ему руку и после того, как Эдвард вкладывает свою ладонь в его, тянет на себя. Мальчишка принимает сидячее положение, складывает ноги по-турецки и тут же кренится вперёд, утыкаясь лбом в плечо мужчины и обнимая его. -Только не провожай меня, хорошо? – просит он. -Договорились. -Я буду скучать. -Не могу поверить, что говорю это – но я тоже, Эдвард. Напишешь мне, когда устроишься на новом месте, чтобы я не переживал. -Договорились. Через два часа Эдвард закидывает на плечо сумку, и в последний раз обнимает мужчину, прежде чем покинуть эту квартиру, которую за два недели начал ощущать как место, которое можно назвать домом, навсегда. -Береги себя, - наставительно, но всё равно тепло говорит мужчина, поправляя воротник рубашки мальчишки. -Только если ты тоже будешь, - улыбается тот, и выходит из квартиры, на прощание позволяя себе вольность и легко касаясь губами губ мужчины. Через час паром выходит из порта Лиссабона. Эдвард стоит на палубе и наблюдает за тем, как по мере отдаления от берега белые домики с оранжевыми крышами становятся всё меньше и меньше, пока город не превращается в яркое бело-оранжево-зелёное пятно вдалеке. Вскоре берег становится едва различим – теперь вокруг, на сколько хватает глаз, только воды Атлантического Океана. Эдварду радостно, волнительно, немного страшно и совсем чуть-чуть тоскливо. Он смотрит на серое небо, улыбается и думает, что всё будет хорошо. *** Всё, что было между ними после – три письма и один телефонный звонок. С той поры, когда произошла их случайная встреча, прошло уже десять лет и ещё несколько месяцев. В Лиссабоне середина весны – тепло, не переросшее пока в безжалостный зной, ярко-голубые воды океана, буйное цветение всевозможной растительности. Ранним утром, когда Джордж идёт привычным путём до больницы, улицы ещё пустынны и ставни на большинстве окон затворены, а из всех магазинов и лавок открыт только газетный киоск, у которого мужчина останавливается каждое утро, чтобы купить свежую газету. -Доброе утро, сеньора, - улыбается он даме, которая, собственно, и заведует киоском. Они встречаются чуть ли не каждое утро в течении вот уже лет пяти, с тех пор, как Джордж устроился работать в новую больницу, - что нового? -Доброе утро, Джордж, - приветливо отзывается женщина, протягивая ему газету – он всегда берёт одну и ту же, - ничего особенного. Корейцы всё воюют, швейцарцы всё дописывают свою конвенцию. Ничего, что касалось бы нас здесь, - со свойственной португальцам беспечностью пожимает плечами она, - в национальный театр приезжает какой-то музыкант с оркестром из Нью-Йорка, говорят, что какой-то необычайный талант, но я в таком не разбираюсь, вы знаете. -Посмотрим, что там за музыкант, - кивает Джордж, - спасибо вам. Удачного дня. -И вам тоже. Днём Джордж раскрывает газету на странице с анонсами культурных событий и невольно замирает – даже дыхание задерживает, кажется. На самой середине полосы, крупными буквами написано, что в эти выходные национальный театр с концертами посетит симфонический оркестр Нью-Йорка, который исполнит произведения Эммета Бриттена и других молодых талантливых музыкантов. Дирижировать будет сам Эммет Бриттен. В пятницу вечером он обнаруживает в почтовом ящике билет на воскресный концерт симфонического оркестра в Нью-Йорке и короткую записку. Мальчишка никогда не был мастером намёков - думает тогда Джордж. Из ложи, в которой расположено его место, всё отлично видно и ещё лучше – слышно. Эдвард (теперь уже снова Эммет) раздался в плечах, научился держать спину, отчего теперь казался чуть выше, был одет в выглаженный смокинг и как следует причесан. Но улыбка и взгляд у него были всё те же. Сейчас он со смехом интересовался о чем-то у ведущего мероприятия, а затем тот передал ему микрофон. -В общем… обычно мне не разрешают болтать на концертах, но в этот раз сделали поблажку, - с не сходящей с лица улыбкой начинает он, - дело в том, что этот город, ставший первым в нашем графике, по иронии судьбы также один из первых по важности для меня. Потому что десять лет назад, приехав в Лиссабон с той же целью, что и многие другие – чтобы спастись от войны, я встретил здесь человека. Человека совершенно удивительного. Он, наверное, и сейчас отрицательно качает головой и улыбается своей улыбкой а-ля «опять ты говоришь глупости, Бриттен», потому что он очень упрям и не хочет признавать того факта, что он один из самых добрых, бескорыстных, смелых и умных людей во всём мире. Он тогда спас меня… от многого. От воспаления лёгких, которое могло меня убить, от нацистов, которые могли бы сделать то же, что и воспаление лёгких, только, наверное, быстрее, и от страха перед миром, который в те годы просто сходил с ума. Думаю, пока в этом мире есть такие, как он – всё совершенно точно будет хорошо… Сейчас я здесь во многом благодаря ему. Поэтому эта музыка – про него, для него и из-за него. Парень бросает только один короткий взгляд в сторону ложи, где должен сидеть Джордж - и оборачивается к оркестру, поднимая в воздух дирижерскую палочку. На секунду всё вокруг затихает – а потом зал наполняет музыка, которая, начинаясь с тихого шелеста альтов с каждой секундой наслаивает на себя всё новые и новые звуки – гудение контрабасов, звон скрипок и переливы флейт; эхо рояля и шепот альтов. Джордж закрывает глаза и слушает. Музыка Бриттена такая же, как он сам – открытая до предела, чистая и неподкупно искренняя. Мелодия, осторожная и боязливая, будто полная недоверия к слушателю сначала, постепенно раскрывается новыми звуками, переходами тональностей и темпов. Когда мелодия затихает и раздаются аплодисменты, Джордж ловит взгляд мальчишки и тот улыбается ему своей совсем не изменившийся улыбкой. Симфония заканчивается – и вместе с последними нотами и этой улыбкой заканчивается и их история. И это – идеальный конец.