the vampire chronicles

«Где-то между добром и злом есть сад. Я буду ждать тебя там».

Я так пытался всю жизнь - все две мои жизни - найти себя, разобраться в своей душе, которая мне никогда и не принадлежала, смириться с тем, кто я есть, что за всеми этими бесконечными поисками ответов не видел самого важного. Не видел людей, которые были со мной в разные периоды жизни, людей, которые значили для меня так много и которых я навсегда потерял. Думал, что потерял. Своими же руками вырыл себе могилу одиночества и вины, вины за все возможное и невозможное, будто один я был виноват во всем, что творилось вокруг. В какой-то степени, быть может, так и было. По крайней мере теперь, оглядываясь назад, я могу уверенно сказать, что сам потерял все, что имел, что мог бы иметь, если бы не был так увлечен собой и терзаниями своей мятежной души. Несмотря на бессмертие, ледяную кожу и пустой взгляд, я был уверен, что моя душа осталась при мне. Я чувствовал, как она болела, когда я обнимал Клаудию и шептал ей, что все будет хорошо, зная, что едва ли это когда-нибудь станет правдой. Я чувствовал, как моя душа горела в адском пламени, корчилась в агонии ярости и ненависти, когда я сжигал театр вампиров и мстил всем до единого, кто был в этом проклятом месте в ту роковую ночь. И не было мне утешения. И никогда не будет. Потому что, в конечном счете, все мои попытки разобраться в вопросах мироздания, попытаться ответить на главные философские вопросы, думая, что нескольких столетий может быть для этого достаточно - ведь остальным мыслителям, обыкновенным людям, вероятно, не хватало времени - но я ошибался. Никакая вековая мудрость мне не открылась, я не увидел Господа, я также не увидел и Смерть. Я сам являлся и Творцом, и Жнецом, я мог выбирать, кому даровать жизнь, а у кого ее отнять. Я понял, что нет ничего невозможного, когда устроил резню, когда впервые увидел рассвет, сидя в затемненном зале и всматриваясь в белое полотно. Мир не стоит на месте. Но я, я застрял в этой вечности. Не зная, что делать и куда податься, потеряв всякий смысл к существованию, оборвав контакты со всем, что связывало меня с моим прошлым, я устремился вперед, но, увы, ни продвинулся ни на шаг. Я превратился в каменное изваяние, закрывшись от всего мира, пытаясь найти покой в единении и странствуя в одиночку, не позволяя никому коснуться моего проклятья. Мне казалось, что так будет легче. Я был не прав. Легче не стало. Спокойнее, быть может, но не легче. С годами мой гнев прошел; притупилось чувство вины и исчезло сострадание. Осталась лишь тоска. Зияющая, будто бы выжженная солнцем, дыра вместо сердца, из которой сочилась лишь боль и одиночество. Мне не было спасения. Не было и наказания. Да и за что? Мое проклятье, которое многие бы назвали даром, обрекло меня на вечную неприкаянность. Луи де Пон Дю Лак умер еще там, на кладбище в Новом Орлеане, и от него осталась лишь оболочка. Прекрасная, роковая, убийственная. Он всегда говорил мне, что я ангел, созданный Богом, и которого не сумела коснуться печать Дьявола. Ты не можешь быть столь прекрасен и нести собой смерть. Как мне хотелось в это верить! Как мне хотелось верить в то, что существует грань, отделяющая зло от добра, как тщетно я пытался отыскать ее во всем и во всех, с чем мне приходилось сталкиваться. Надежда. Я жил ею, цеплялся за ниточки веры, что смогу искупить свои грехи и вновь стать тем, кем был двести лет назад. Но у меня больше не было прошлого, как не было и будущего; была лишь вечность, подаренная мне Им и жизнь, прервавшаяся на Нем. Как бы мы ни старались начать все сначала, жить так, как заслуживали жить - без страха и подчинения, свободно и легко, дыша ночным воздухом полной грудью - в глубине души я всегда знал, что со смертью Лестата во мне оборвалась последняя ниточка, связывавшая меня с реальностью. Он делал меня живым. И никому и никогда в этом мире больше не удавалось разжечь во мне огонь. И вот я вижу его живым, хотя это зрелище выглядит жалким, попросту отвратительным; и мое сердце, кажется, пропускает один глухой удар, плевать, если это лишь иллюзия, но у меня словно почву из-под ног выбило. Я думал, что он мертв, винил себя и терзал все эти десятилетия, так и не находя ответа на вопрос: "почему?". Почему я испытывал чувство вины за смерть чудовища, которое без сострадания и стыда могло изувечить чье-то тело и живьем запереть в гробу, оставляя истекать кровью. Я пытался выбросить это из головы, забыть, как страшный сон, но воспоминания врезались в память слишком сильно, насмерть, словно поражающие мозг раковые клетки. Человек может бросить курить, а вампир может перестать убивать людей, избрав для себя иной способ питания, но... Есть вещи, попросту не поддающиеся силе воли - забыть и разлюбить. Все, что рождается в сердце, в нем остается, как бы сильно тебе не хотелось от этого избавиться. Я не мог избавиться от своего создателя, даже дважды попытавшись его убить. Мне стоило задуматься еще тогда - не было ли это намеком свыше, чтобы остановиться и исправить ошибку. Не было. Теперь я был убежден в этом. Ни тогда, ни десять лет назад я не понял бы своих чувств, все еще не понимал бы, где кончается грань добра и начинается грань зла. Я был бы все так же глуп и слаб, труслив, я не был готов признать, что не могу жить без Него, словно бы это навсегда уничтожило меня, отобрав последние крупицы человечности. Какой глупец! Все, что мне нужно было понять уже давно - это то, что не существует никакой границы между добром и злом. Когда под обстрелом пуль ты держишь на мушке безоружного врага, думая, что хочешь лишь припугнуть, и какая-то неведомая сила заставляет спустить курок, ты осознаешь, что границы нет. Есть только то, чему человек следует - законы сердца. Единственные границы лишь у тебя в голове. Выбор между миром и разрушением мира, между добром и злом, между Богом и Дьяволом слишком шаток. Не делай другому того, чего бы ты не хотел, что бы делали тебе. Лишь повидав боль и разрушения, войны и потери, и обретя заново то, что, казалось, потерял навсегда, я смог признаться в главном: -Да, - говорю я, глядя в его глаза, такие живые и ясные, пробирающие до костей, такие же, как и прежде, будто бы Лестат и впрямь совершенно не изменился. Да, он остался прежним. После всех предательств в его жизни, пережитых собственных смертей, взлетов и падений, всех бед и разочарований, боли (с которой я, в отличие от него, не сумел справиться в одиночку), он оставался собой. Смотрел на этот мир своими ясными, какими-то детскими даже, глазами, словно в нем нет и не было ничего плохого. Но Лестат смотрел не на мир - совсем нет, - он смотрел на меня, цеплялся своей бледной и тонкой аристократической рукой за мое плечо, боясь будто, что я испарюсь, исчезну куда-то, и я вдруг понимаю, что мир для него заключается лишь в одном существе. Я верил ему. Я слишком устал просто существовать, и я готов вновь начать жить. С ним. Всегда был Лестат - и всегда будет. Правда, которую я должен был признать спустя столько веков, когда должен был осознать и принять, и этот поцелуй, такой горячий и настоящий, возбуждающий и желанный, подарил мне долгожданное облегчение: -Да, Лестат. И я люблю тебя. Время вновь начало свой ход, и впереди их ждала целая вечность. Живая, желанная, свободная. Их прошлое, наконец, умерло, давая жизнь новому и бесконечно счастливому настоящему. Кажется, Луи де Пон дю Лак умер здесь второй раз и воскресает заново. Только теперь, кажется, где-то среди надгробий появился новый постоялец. Лестат де Лионкур обрел новую жизнь.