the vampire chronicles

Я не был мертв, и жив я не был тоже; А рассудить ты можешь и один; Ни тем, ни этим быть — с чем это схоже.

Я вижу его перед собой, такого невозмутимого, такого живого. Также невероятно красив, будто ангел, спустившийся с небес - так его называл Арман, и я не мог с ним не согласиться, хотя никогда не признавался в этом. Он говорит со мной, а не пытается убить, когда как я бы даже церемониться не стал, попытайся кто предать меня дважды. Лестат всегда удивлял меня, всегда восхищал и пугал одновременно. Я не знал, что ожидать от него, хотя его мотивы были мне всегда ясны и понятны. Я разбирался в его душе лучше, чем он сам, но мне никогда это не было нужно. Я не хотел обладать его душой, когда как моя была в его полной власти. Обращением Клаудии он еще больше привязал меня к себе, и я понимал это, но ничего не мог сделать. Да и не сделал бы, не подай малышка идеи избавиться от мучителя. Я бы никогда не пошел против своего Создателя, для этого нужен был механизм, способный влиять на меня, способный подчинить меня себе, как сторожевого пса, и этим механизмом стала кудрявая рыжая девочка с ангельским лицом и абсолютно черной душой. Вы видите иронию? Она вся, от макушки до пят, была точной его копией и точно также обладала моим сердцем. Никто и никогда не сумел больше владеть им, никто и не должен был. Никто и никогда не сумел больше владеть им, никто и не должен был. Но та встреча изменила все. Увидеть живого Лестата было сродни получить разряд в тысячу вольт, вонзить сразу с десяток стрел в тело. Я думал, что я свободен, что не принадлежу никому, а мне не принадлежит никто, что я один в этом темном мире, совершенно. Что мне оставалось? Пустота в душе и бесконечное скитание по миру, словно призрак, бестелесный и неприкаянный. Только смутная надежда томилась в сердце, тлеющая радость от этой незапланированной, неожиданной встречи, шептавшая: "Ты не один", даже если сам оставил его в том прогнившем доме. Воспоминания слишком важны. Воспоминания позволяют нам жить, только они удерживают нас в реальности. Когда Он произносит ее имя, я сдерживаю себя всеми силами, чтобы не оторвать ему голову и не выбросить в Миссисипи в ту же секунду. В Ее честь, память и отмщение я зарубил косой и сжег дотла десятки вампиров, которые заточили ее и Мадлен в солнечную яму. Хладнокровно и безжалостно убивал, нарушал этот чертов закон, из-за незнания которого пострадала Клаудия, и знал, что за это мне ничего не будет. Я сек их головы и разрубал тела на несколько частей, устраивая мясорубку, потроша каждого, кто решал сопротивляться моему гневу, моим отчаянью и злости, а затем сбросил на залитый керосином пол и гробы горящий подсвечник. И я испытывал удовольствие, я упивался их безумным криком и воплями, а их главарь меня не останавливал. Как ни останавливал никогда и ни в чем, но предпринимал все попытки удержать меня подле себя, а я понимал, что видел это раньше, что был в подобной ситуации и раньше. Будто бы все, кто имели возможность быть со мной рядом, не могли прожить без меня, а я не понимал почему, да и сейчас не понимаю. Не понимаю, как можно любить меня, ведь во мне никогда не было ничего святого и ничего хорошего. Слабый и обреченный на вечные страдания Луи де Пон дю Лак, не имевший рая на земле, но хранивший ад в своей душе. Всегда между жизнью и смертью, пребывающий словно в чистилище, я не мог испытывать счастье и сгорал заживо в пламени собственного бессилия. Я не слышу, что говорит Лестат дальше, мне и не нужно это слышать - он сказал достаточно. Клаудия. Ее имя стучит в висках, все также отдается болью, агонией, испепеляющей нутро, выжигающей мертвое сердце. Никто не смеет говорить о ней, никто не смеет упоминать даже ее имени! Тем более в таком неуважительном и пренебрежительном тоне, в каком говорил о ней Лестат. Да, она убила его дважды, а я помог ей в этом, и я не сожалел об этом ни секунды после. До - быть может. После - никогда. Даже когда я потерял ее, я не хотел возвращаться в прошлое, я хотел двигаться дальше, не знаю зачем... просто изучать мир, чувствовать время. Я увидел, как прекрасен дневной свет, как восхитителен рассвет над бескрайним океаном, я видел становление королей и разрушенные империи. Я видел жизнь и смерть без прикрас, без лжи, которой полна любая история любой страны. Я сам просто был частью истории, но никогда не творил ее. Я был созерцателем, и я видел, как прекрасна жизнь, которой я совершенно, абсолютно не умею жить, не знаю, как жить, а не существовать. Я бросаюсь вперед, хватая Лестата за ворот его клетчатой рубашки, и с неуловимой человеческим глазом скоростью пересекаю порт, вжимая вампира в первое попавшееся дерево, также скрытое от людей. Впрочем, даже если будут свидетели, у моего старого друга хватит ума убить каждого, кто случайно забредет в это место - трупы каких-то рыбаков или портовых пьяниц найдут на дне реки или выкинутых на берег. -Никто не смеет говорить о ней в таком тоне! Никто не упоминает ее имя, - глухо рычу я, прижимая его к стволу дерева, совсем как несколько веков назад, когда он только обратил меня. Я был чертовски зол, но только сейчас гнев мой был гораздо страшнее. Я не мог контролировать себя с той злосчастной ночи. В ту ночь я потерял контроль и лишился рассудка, я потерял последнее дорогое, что оставалось в моей, гроша не стоящей на тот момент, жизни. Сейчас я понимаю, что прожил великолепную долгую жизнь, и я рад, что поделился историей своей жизни с тем жалким журналистом. До чего же люди глупы и мелочны, он только заставил меня лишний раз удостовериться в этом. И все же, то массовое убийство никогда не выходит из моей головы, преследует меня мрачной тенью, воспоминания и раны слишком свежи даже спустя почти три века, и это убивает так мучительно. Время не лечит. -Я до сих пор слышу крики Клаудии сквозь толстую кирпичную стену, в которую замуровали меня эти ублюдки, и помню их собственные крики, когда я выпотрошил их и сжег заживо за то, что они с ней сделали. - Я не замечаю, как подаюсь ближе в попытке адресовать эти слова лишь ему, практически касаясь своими губами его полуоткрытого от удивления (восхищения?) рта, как говорю тихо, но не скрываю нотки опасности в тоне. Плевать, что это выглядит слишком интимно - я снова теряю контроль, и мне нужно прийти в себя, пока я снова не превратился в того Потрошителя, карающего каждого, кто рискнет упомянуть имя девочки. -А теперь повтори, что ты сказал. Произнеси ее имя еще раз, Лестат. - или останови это безумие.