the vampire chronicles

There's no point in living If you can't feel the life.

Он смотрит на меня с таким нескрываемым восхищением, удовольствием, будто перед ним новое чудо света, а не старый знакомый, который дважды чуть не убил его. Я прижимаю его к стволу дерева, а перед глазами стоит сцена двухсотлетней давности, как он смеется мне в лицо, понимая, что я не причиню ему вреда. Он знает. Всегда знал, знает и сейчас. Знает, что значит для меня больше, чем создатель или враг. Из чего бы ни были сотворены наши души, его душа и моя - одно, и сколько же мне потребовалось лет, чтобы понять это? Столетия... От прежнего Луи не осталось практически ничего. Оболочка, внешний образ - это осталось неизменным, ни единой морщинки, ни единого седого волоса. Тот самый юноша, которого обратили в вампира двести с лишним лет назад. Я не изменился внешне, но сгнил изнутри. Вот же ирония. Ангельская внешность, и черная дьявольская душа. Когда-то давно Лестат считал меня если не праведником, то, определенно, сумасшедшим. Я ел крыс, животных, не убивал людей, а если случалось, то испытывал глубочайшие муки совести. И что со мной теперь? Где эта совесть, моральные принципы, убеждения? Все, чем я жил? Все осталось там, в сгоревшем дотла театре вампиров - самообладание, честь, человечность. Разве можно остаться прежним, разве можно сохранить хоть что-то человеческое, когда убил, выпотрошил, сжег с десяток вампиров из чувства мести и огненной ненависти и ярости в груди? Моей точкой невозврата стала Клаудия, ведь после ее обращения я стал меняться, отдаляться от Лестата все дальше и дальше, понемногу терять себя... Все началось с предательства, с убийства Лестата - мы оба, в какой-то степени, потакали ее капризам и избаловали, она научилась вить веревки из нас обоих. И абсолютно точно знала, на какие точки нам нужно давить, чтобы получить желаемое. Ее смерть стала последней каплей моей "трансформации", и с тех пор я уже не знал, кто я. Арман не смог вернуть меня прежнего, ему нравилось то, кем я стал, в кого превратился. Я избавил его от обузы, уничтожив Детей Тьмы, и теперь ничто не мешало ему и его безопасности. Некому было вершить правосудие, не было свидетелей, а значит, не было убийства. И закона теперь тоже не было. Как не было законов морали и для меня. И хотя я убивал людей редко, но я не испытывал муки совести, когда приходилось пить их кровь. Я убивал больных или бездомных, тех, кого не хватились бы искать и кто потерял смысл жизни - совсем, как я. Я смирился и принял свою сущность, когда лишился всех, кого любил, когда остался один в этом огромном мире. Одиночество... Одиночество толкает на безумные поступки и поистине страшные вещи. Хуже становится, когда этим одиночеством ты начинаешь упиваться, когда оно становится неотъемлемой частью тебя и твоей жизни. На чужие чувства и жизни тебе становится плевать, ты не можешь позволить кому-то дотронуться до твоего сердца, но тем самым лишь притягиваешь их к себе. Так было с Арманом, так было с Лестатом в самом начале. И все же никто не мог избавить меня от этого чувства, ни один из вампиров, окружавших меня всю мою жизнь, а потому, когда последнее любимое мной существо погибло, я позволил одиночеству завладеть собой. И я убивал. Убивал так, как никогда прежде - яростно, безумно, отчаянно и с таким восхищением! Я упивался убийствами, но еще больше я понимал, что убиваю таких же мерзких кровопийц, убийц, коим был я сам. Я получал смутное удовольствие, убивая их. Наверное, я просто сошел с ума, сломался, как говорят люди, не выдержал собственного бремени одиночества и боли. Я всегда был сам по себе, никем не понимаемый, таким же и остался. Зато я прекрасно понимал всех, с кем встречался на жизненном пути, понимал время, понимал саму жизнь и ее законы. Я видел, наблюдал, понимал и запоминал все, и делал это, скорее, непроизвольно, просто адаптируясь к ситуации и случаю. Интуитивное чутье, как обострившееся чувство после обращения - ведь у вампиров все гипертрофировано. И себя я тоже прекрасно понимал. Понимал и страдал от этого, потому что другим понять было не дано. Зато Он всегда понимал, всегда знал меня, и я не знаю почему, не знаю откуда он все это знает, он знает меня больше, чем я сам, как знала Она. Они одинаковые. Абсолютно одинаковые внутри, но такие разные внешне. Отказавшись от одного, я принял другую; потеряв ее, я вновь обрел его. Вот только теперь я не смогу его никем заменить, если случится так, что я его снова потеряю. Потеряю ли? Я ведь знаю, что не смогу убить его. Мне хочется думать, что смогу, потому что два раза я был абсолютно уверен, что убил его. После того, как я изменился, я был способен на все. Для меня больше не было ничего невозможного, были стерты любые границы. Время решило все. Время изменило все. Нравы, людей, моду, принципы. Хотя сущность человека ничуть не изменилась ни с восемнадцатого века, ни в двадцать первом, зато ценности изменились, как и сознание. И мое изменилось тоже. Когда ничего не удерживало меня с прошлым и даже настоящим, я жадно впитывал все, что подносило мне время, я был его частью. Я научился использовать свое бессмертие, созерцая жизнь такой, какая она есть, наблюдая со стороны и не принимая в этом участия. Я был мертвецом, который мог ходить по земле и говорить, но жил ли я на самом деле? Жил ли я все это время, когда передо мной был открыт весь мир? К черту этот мир, если не с кем разделить его. Незаменим. Я понимаю это в тот самый миг, когда Лестат с его горящим, жаждущим жизни взглядом, подается вперед на миллиметр, сокращая расстояние между нашими губами, прерывая мой гневный шепот, бормотание в его полуоткрытые губы. Безумие отступает, гнев растворяется в пелене какого-то неизвестного мне чувства, граничащего с возбуждением и нечеловеческим желанием. Первый поцелуй за двести лет. Что было бы, если это произошло тогда, при таких же обстоятельствах, как сейчас? Как сложилась бы наша жизнь? Я не могу об этом думать сейчас, я не хочу упускать этот момент, который должен был произойти в любую секунду нашей прошлой жизни. Момент, который нашел свое время, момент, который ореолом судьбы преследовал нас. Я понимаю все то, что он говорил мне раньше, как просил почувствовать жизнь, наслаждаясь обретенным бессмертием. Он всегда умел наслаждаться жизнью, умел жить, чего не скажешь обо мне. Я чувствовал, как его жизнелюбие и бесконечная энергия пыталась проникнуть в мое сознание, как ради этого он создал Клаудию. Это все было ради меня. Всегда только ради меня. И сейчас я понимаю, что означает "жить". Я ослабляю хватку на его шее и завожу руку за его затылок, запуская руку в светлые волосы и сжимая их в кулак. Я чувствую. Чувствую все то, что должен был чувствовать на протяжении веков. Жизнь. Я почувствовал это тогда, когда губы Клаудии накрыли мои в чувственном поцелуе, который сильно отличался от этого. Но ни тот, ни этот не были невинными, и я... Все же понимаю, чей поцелуй способен вернуть меня к жизни. Страстный, напористый, необузданный и такой желанный. Я еще сильнее вжимаю Лестат в дерево, чуть оттягивая его волосы вниз, а вторую руку сжимаю на его талии, в процессе опускаясь до бедра. С губ непроизвольно слетает стон, когда зубы прикусывают нижнюю губу, и я не могу разобрать, кто кого кусает. Безумие перерастает в новое, и желание убивать сменяется другим, более сильным, и контролировать себя становится сложнее. Желание накрывает с головой, и я инстинктивно толкаюсь пахом вперед, прижимаясь к его телу. Я могу, я хочу обладать им, и всегда хотел, но не мог признаться. И я отстраняюсь также внезапно и резко, как ответил на поцелуй. В кратчайшее мгновение, один взмах ресниц. Шаг вперед, два назад - так уж устроен. И ты должен снова направить меня, Лестат, потому что я чертов трус и слабак. Но знающий время, знающий его нравы, и эти нравы допускают между двумя мужчинами то, что сейчас произошло. Знающий, как причинять боль, и как убрать ее, когда целовать, а когда убивать. Я знаю, что хочу чувствовать с ним все, что я не мог чувствовать веками, но на это нам уготована вечность. Потому что целого мира мало.

And if you're strong enough Together we can take the world apart...my love.