the vampire chronicles

Мне начинает казаться, что это - апогей моей жизни после смерти. Именно этот момент, именно это мгновение, когда мои губы, наконец, касаются его в невесомом поцелуе, когда он настолько близко, что, будь он человеком, я слышал бы его частое дыхание и быстрое биение сердца. Я все еще помню вкус его крови, сладкой, несмотря на все заверения о ее солености, и горячей, как знойный день, но так же сильно утоляющий жажду, как освобождает от жары прыжок в прохладные воды Мисиссипи. Это был прыжок в воду, в неизвестность. Когда я обращал его, я был одержим жаждой иметь кого-то рядом с собой. И мать, и Николя оставили меня, я находился в одиночестве едва ли не впервые в жизни - да, я всегда был одинок, но не иметь рядом с собой кого-то, кому можно бросить хотя бы пару фраз, необязательных для понимания, было для меня мучением. Я нуждался в компании так же сильно, как нуждается цветок в солнечном свете. Но Луи дал мне гораздо больше - он дал мне близость, привязанность, которая убивала меня подобно солнечному свету, смертельному для вампира. Вся моя жизнь связана с ним, жалкие два года после обращения, насыщенные и полные событий, оказались ничем в сравнении с теми десятилетиями, что я провел рядом с ним. И после - его образ уже не оставлял меня, что бы я ни делал, его профиль отпечатался на моих веках, и я вспоминал его каждый раз как закрывал глаза. И иначе быть уже не могло, я уже не знал, какой он - мир без Луи де Пон дю Лака. Этот мир не представлял никакой ценности без него, но он...он привносил в мироздание свой, особый смысл. Он был загадкой, которую мне так и не удалось разгадать, он был сложнее Армана, Мариуса и всех остальных, вместе взятых, он всегда был много большим, чем они, потому что, несмотря на свою вампирскую сущность, внутри всегда бережно хранил все то человеческое, что в нем осталось. Вампиры плохи тем, что чем старше они становятся, тем сильнее страдает их самомнение. Оно возвышается до небес в какой-то момент, и они мнят себя высшими существами, королями мира, несмотря на то, что они должны еженощно совершать грех, без которого попросту погибнут, несмотря на то, что день не может видеть их, что мироздание не может позволить им существовать в дневном свете, в то время, когда, по заверениям всех сказок и легенд, царствует добро. Вампиры считаются злом, но являются ли они им на самом деле? Мне не дали никакого выбора, Магнус обратил меня и бросил в одиночестве, являюсь ли я после этого злом? А Луи, который так много лет не мог смириться со своей новой природой? Можно ли его назвать злом? Я ведь даже не могу корить его за то, что дважды он был свидетелем событий, которые почти привели меня к порогу настоящей смерти, за которой - ничего. Никто из вампиров, никто из бессмертных не знает, что начинается после реальной смерти, ведь даже вампира можно убить, причем далеко не одним способом. Крокодилы были бы хороши, если бы они были бескровными существами, хотя их кровь на вкус - склизкая болотная жижа, которую приходилось пропихивать в горло, чтобы выжить. Вампиры после нескольких тысяч лет - жалкое зрелище. Они не знают, зачем все еще существуют, они перепробовали уже так много, они пытаются идти в ногу со временем, но их ноги к этому времени уже просто трухлявые пни, их одежда - древние обноски, и сами они уже не те, что раньше. Потерянные существа, пережившие куда больше, чем способны принять - в большинстве. Но прежде чем стать такими, они переживают свой пик, пик, когда ты упиваешься собственным бессмертием и силами, когда ты мнишь себя законом и пытаешься ставить свои условия миру, который отлично стоял и до тебя. Мне это не грозило - я всегда был таким, самоуверенным и наглым, чем приковывал к себе взгляд и получал забавные прозвища. Но я всегда знал себе цену, и не мог значительно переоценить себя. Слава Бога меня не прельщала, равно как и мысли о своем превосходстве - конечно, я превосходил и людей, и вампиров во многом, например, во вкусе в одежде, но лишь касательно себя, а не привилегий, которыми меня наделила вампирская сущность. Луи тоже это не грозило. По правде сказать, сейчас он был больше похож на древних вампиров, хоть и шел в ногу со временем (в нем это замечательно чувствовалось), он словно бы делал это по инерции, без особой цели. Он не знал, для чего еще живет. Он не знал, чем ему заняться, что ему делать со своим внезапно осознаваемым бессмертием - он слишком долго был один. Древние потому и окружают себя сектами или городами, наделяют себя властью...хотя, скорее, обременяют, лишь для того, чтобы разделять вечность, уготованную им, с кем-то другим. Потому что переживать ее в одиночестве невыносимо. Наш поцелуй, это легкое касание губами губ, это ободряющее "я здесь, с тобой" превращается в какое-то безумство, он тянет мои волосы в забытьи, он крепко сжимает пальцы на моем бедре, и мне хочется смеяться от этих эмоций, который он сейчас переживает, которые он дарит мне. Я чувствую спиной шероховатую поверхность дерева и сам вжимаюсь в нее, поддаваясь ему, я кладу руки на его плечи и прижимаю к себе еще сильнее, чувствуя, как его безумие перетекает в меня. Как давно я этого ждал. Как давно я этого хотел, как давно я начал считать, что это обязательно должно было случиться, еще в первую нашу ночь, когда он посмотрел на этот мир новыми глазами. Момент, ради которого пришлось пройти через слишком многое. Какой же ты глупый, Луи, чтобы понять простую истину, тебе понадобилось несколько сотен лет и множество потерь. Я ведь помню, как он решился на обращение - ведь его жена и дети были мертвы, я уверен, сейчас он и не помнит ее лица. Но мое он будет помнить всегда, потому что наши жизни связаны, потому что ни один не может жить без другого. И это самое правильное объяснение нашим с ним странным отношениям. Он будоражащий, сумасшедший и такой живой, что еще немного - и его много лет мертвое сердце вот-вот застучит, я заражаюсь этим чувством и стискиваю его сильнее в своих руках, надеясь, что мне больше никогда не придется его отпускать. Наш поцелуй - как апогей всего, что мы пережили, как пик наших странных отношений, наших жизней, как попытка выразить все то, что мы друг к другу чувствуем, кто мы друг другу, он цепляет острым клыком мою нижнюю губу, и я не остаюсь в долгу, плохо понимая, на какой путь это может нас натолкнуть. Мгновение растягивается до нескольких вечностей, и эти несколько вечностей спустя он отлетает от меня, будто не уверен во всем том, что мы сказали друг другу без слов. Будто не уверен, что ему это нужно, что его жизнь без этого была сплошным выживанием без цели. Это ведь то, что нам обоим нужно, Луи, это ведь то, без чего мы оба не можем! Но если он сам не может это понять, я должен открыть ему глаза. Окончательно и бесповоротно, поставить его перед фактом, показать, каково истинное положение дел. Он знает это, но всеми силами противится этому знанию, всегда противился, потому и позволил Клаудии отнять его у меня. Слабохарактерный трус - вот кто он. Но для меня это не имеет значения. -Я Лестат... - мой голос срывается, когда я подхожу к нему, не давая значительно увеличить расстояние между нами. Мне важно, чтобы он был рядом, так близко, как это вообще возможно прямо сейчас. - Твой Лестат. Я тот самый Лестат, которого ты всегда знал, и не имеет значения, насколько я изменился, я все тот же. Когда я сжимаю пальцами его плечо и смотрю в глаза, мне кажется, что он готов меня оттолкнуть, но даже к такому повороту событий я готов. Ничто не сможет ранить меня, но... Просто дай мне тебе помочь. Он кажется мне похожим на раненого зверя, не доверяющего леснику, видящего за свою жизнь только охотников и привыкшего, что людей стоит опасаться. Он должен доверять мне, он должен смотреть на меня и видеть, понимать, наконец, что я никогда не желал ему зла. Все, чего я хотел - чтобы он отринул все то, что мешало ему жить. Да, человека в нем почти не осталось, но и вампира не прибавилось - он не принял свою сущность, он лишь научился жить и сосуществовать с ней, он примирился с ней, и от этого не мог жить в полную силу, как это всегда делал я. Для этого я и нужен был ему. Он тянул меня к себе своими невозможными чарами, но он и сам нуждался во мне. Я не хотел оставлять его, потому что знал, что нужен ему, и тут уж никто не мог меня заменить - точно уж не эта маленькая дьяволица с огнем в волосах, такая же потерянная, как и он сам. Она отлично справлялась со своей вампирской сущностью, но лишь потому что не знала никакой другой. И не узнала бы никогда. Она не смогла бы помочь ему, она и не помогла, только обрекла его на еще большие страдания, отняв его у меня, заставив чувствовать за нее ответственность и в итоге оставив. И даже в том, что он остался один, была ее вина, потому что не уйди они от меня... Но хватит об этом. Хватит уже обдумывать эту тему, что прошло, то прошло, и теперь даже моя слабая и слепая, как старая крыса, ярость, не имеет никакого значения. Потому что он со мной, и больше он не уйдет. Мы разделим друг с другом ту вечность, которая нам уготована - потому что в этом и заключаются наши жизни.