Рыжие-бесстыжие

Весна уже вовсю вступила в свои права, и зима, казалось, совсем уже сдалась, капитулируя. Снега не было видно почти месяц — он и так-то был не шибко сильный, снегопад, — и зеленые листья вовсю распустились. Теплый ветерок словно говорил: избавься от пуховиков, поэтому многие девочки стали приходить на занятия просто в свитерах, без курток. Девочки… И Натаниэль. Для него было еще холодновато, чтобы ходить в одной худи, да и не любил он спортивный стиль. А вязаный свитер — любил, и даже насмешки парней его не задевали. — Не слушай их, — мягко погладила его по плечу Вольпина, и Натаниэль кротко улыбнулся. — Они просто завидуют, что тебе идут свитера. — Я не обращаю на них внимания. — И правильно, — резко обошла его девушка, а потом медленно ее пальцы коснулись лица Натаниэля, и он посмотрел ей в глаза. — Потому что ты очарователен в нем, лисенок. Она мягко коснулась губами кончика его носа, и Натаниэль понял, что едва заметно краснеет. Они познакомились не так давно, он еще даже не сумел… приспособиться к тому, что теперь он — новый герой. Эта девушка была такая пылкая и искренняя, заботливая и веселая, а еще — горячая, что Натаниэлю было неловко. Она была так мила с ним. Вольпина была… единственным другом Натаниэля в этой школе. Но он был рад, что это именно она: в конце концов, это Вольпина подарила ему этот красный свитер крупной вязки с красивыми, правда красивыми орнаментами. Натаниэль был художником: он разбирался в красоте, и этот свитер был прекрасен. Единственное, красоту чего он разглядеть был просто не в силах, — это своя собственная красота. И это за него делала Вольпина. Она нежно убрала ему за ухо непослушные рыжие пряди и, взяв за руку, повела в школьный двор. Там стояла скамейка под одним из зеленеющих деревьев, и она уселась на нее, а Натаниэль, переборов привычную ему со старой школы робость, пристроился рядом. — Натаниэль. — Д-да? — вздрогнул он. — Я знаю тебя настоящего, помнишь? Со мной тебе не нужно притворяться, — легко сказала девушка, к плечу его прижимаясь. Натаниэлю все еще было неловко. Чуть-чуть. Все-таки он обращал — пока что — внимание на ее грудь, которая имела, казалось, идеальные размеры, и у него немного путались мысли от того, что эта девушка так с ним откровенна и непринужденна. Интересно, так будет всегда?.. Сможет ли он когда-нибудь привыкнуть к этому? Станет ли это обычным делом, перестанет ли он… ее стесняться? Натаниэль не знал, но очень хотел бы, чтобы так и было. Вольпина была великолепной, Вольпина была чудесной, Вольпина была… Вольпиной. В груди у Натаниэля все еще предательски тянуло из-за того, что он больше не сможет хотя бы видеть Маринетт по утрам. Да, она… Она не была в нем заинтересована. Только слепой не заметил бы, что она сходит с ума по Адриану — вернее, слепой и сам Адриан. А Натаниэль… Его Маринетт Дюпэн-Чэн просто не замечала. Он не существовал для нее, но в старой школе он сам хотя бы мог смотреть на нее, чувствовать что-то к ней и рисовать, рисовать, рисовать на каждом уроке, видя, как эта милая девушка просто сидит за партой или общается с подругой. Теперь для Маринетт больше не было места в жизни Натаниэля. Так решил не он — так решили его родители, которые в один день просто собрали вещи и поставили сына перед фактом: мы переезжаем из Парижа. Тогда он расстроился. Тогда ему было больно. Тогда он был возмущен. Но тогда Натаниэль просто не знал, что — нет, кто — ждал его здесь. Его ждала она, лучшая подруга на свете. Она была с ним всегда: на уроке и на крыше, в ресторане и дома. Вольпина словно пыталась сделать так, чтобы Натаниэль ни секунды не думал о том, что оставил в Париже — и это помогало. Она правда научила Натаниэля снова дышать без боли. Он посмотрел на нее, и она подмигнула: — Слышишь? Совсем не нужно. Ведь… ты мой лисенок, — игриво повела она плечиками и, потянувшись к Натаниэлю, снова поцеловала его — на сей раз уже в висок. Ее поцелуй был теплым, теплее, чем сама весна, и он помог Натаниэлю понять: это же она. Это же Вольпина, его Вольпина, та, с которой он проводит пусть и бессонные, но ночи. С которой он защищает город. С которой он хранит тайну квами и камней чудес. Невероятная и единственная Вольпина — такая, какой иной просто не могло быть, никогда и нигде. Натаниэль точно знал это, и знания, казалось, было достаточно: эта Вольпина никогда бы не сделала ему больно. Более того, она сама не позволит никому причинить боль Натаниэлю. Он выдохнул полной грудью и понял: сейчас ему хорошо, как никогда. Весной. На скамейке под зеленеющим деревом. С ней, самой близкой и родной. Вольпина, казалось, была просто рада быть здесь, и Натаниэль все-таки лег, голову ей на колени положив. А она рассмеялась.