Рыжие-бесстыжие

Вольпина поправила тонкими пальцами свои темные пышные волосы и улыбнулась, зная, что ее мама всегда смотрит в глазок. Женщина открыла дверь тут же, и Натаниэль робко улыбнулся, почти спрятавшись за подругой. Мама Вольпины кивнула: — Здравствуй, Натаниэль. — Здравствуйте, — пробормотал тот, заходя в дом вслед за подругой, и та, ловко скинув туфли, босиком побежала по полу. Натаниэль аккуратно снял свою обувь и поставил ее на специальную полку, а потом пошел вслед за Вольпиной. У нее, конечно же, была своя комната — это был не Париж, где многие, пожалуй, кроме богачей вроде Хлои, жили в тесных квартирках. В этом городе почти у всех был свой дом, а если и квартира в многоэтажке — минимум дуплекс. У Натаниэля с родителями как раз и был дуплекс, но, если сравнивать его комнату и Вольпины, они не очень-то и отличались. У Натаниэля было не то чтобы чище, просто… У Вольпины был творческий беспорядок, но, очевидно, она сама знала свою комнату как пять пальцев, потому что нужный учебник с нужной тетрадью отыскала меньше, чем за минуту. Точно, она же обещала помочь Натаниэлю с химией, а он ей — с историей искусств, по которой она с чего-то решила вдруг писать тест. Он не был гением и правда не понимал, зачем ей это — даже сам он не выбрал этот тест, когда отмечал экзамены, которые будет сдавать в конце года, но Вольпина решила рискнуть, а он просто располагал нужными знаниями. Вольпина прекрасно объясняла на примерах, но сама плохо понимала, когда Натаниэль пытался рассказать ей что-то даже самое простое. У нее, как она сама выражалась, «плыл мозг», и она быстро утыкалась носом в стол, раскидывая свою шевелюру по всему, что только было рядом. — Зачем же ты взяла этот предмет, если ничего в нем не понимаешь? — с сочувствием, но и упреком в голосе произнес Натаниэль, осторожно перекладывая ее тяжелые пряди со своих рук на плечи девушки. Та оторвала лицо от столешницы и глянула на него. — А вдруг пригодится. Нам даже до переводных экзаменов далеко, я не знаю даже, чем хочу заниматься по жизни, — пожала плечами она, — так что… Вдруг нужно будет? — Еще не поздно отказаться. История искусств — слишком обширная тема, там столько… всего. Объем просто огромный, — прижал ладонь к груди Натаниэль. — Просто поменяй предмет на какую-нибудь биологию. — Лучше на английский, — фыркнула та, снова прижимаясь щекой к столу, и мечтательно закрыла глаза. — Прости уж, что я такая необучаемая. — Зато ты сама очень хорошо объясняешь, — не согласился Натаниэль и покачал головой, поправил пальцами свои рыжие волосы и чуть приблизился к Вольпине. — Знаешь, ты бы могла быть учителем. — Я не думала об этом, — улыбнулась та. — Спасибо за идею, Лисенок. Мурашки пробежали по плечам Натаниэля, не холодные, неприятные, а очень даже теплые и чуть щекотные; он поежился, обнял себя руками и, поправив воротник кофты, подал голос: — Ты обещала сыграть мне на флейте, помнишь? Она склонила голову в одну сторону, в другую, задумчиво посмотрела на Натаниэля, и ее улыбка стала шире. Она стекла со стола — Натаниэль не знал, как иначе назвать такой амебовидный способ передвижения — и, подбежав к окну, открыла футляр, что стоял на подоконнике. Достала флейту. Она была не такая, на какой она играла, когда сражалась с жертвами акум. Та флейта была резной и вовсе казалась деревянной, а вот эта была металлической и блестела от любого лучика солнца, попавшего на ее гладкую поверхность. И она была холодной — это Натаниэль понял, когда Вольпина игриво тыкнула его ею в бок и запрыгнула на стол, садясь прямо перед его носом. Закинула колено на колено, прижалась розовыми губами к широкой прорези, выдохнула, извлекая из флейты звук. Ее пальцы забегали по отверстиям, зажимая их, и уже через миг звук этот стал поистине волшебным. Натаниэль рвано выдохнул и сжал ладонями свои колени, почти запрокидывая голову. Уставился на Вольпину своими лазурными глазами; та улыбнулась сквозь музыку и прикрыла глаза, чтобы сосредоточиться сильнее. Натаниэль был уверен, что слышал эту мелодию раньше, но просто не мог вспомнить, как она называлась. В ней были какие-то фолк-мотивы; все это очень вязалось с образом Вольпины как лисы-супергероини. Ему даже показалось, что он услышал шелест листвы, когда Вольпина отняла флейту от губ. И выдохнул пораженно. Она с тихим стуком положила флейту около своего бедра, сжала пальцами столешницу крепко, склонилась ниже и, мягко рассмеявшись напоследок, коснулась губ Натаниэля мягко и осторожно. Обжигающе. Когда она отстранилась, Натаниэль чуть испуганно коснулся своих губ пальцами, а потом, робко глянув на Вольпину, пробормотал: — Дай попить, пож-жалуйста. — Ох, — воскликнула она, — я и забыла, что на обед ела острый карри! Прости, — схватила она позади себя бутылку воды и протянула другу, и тот, чуть дрожащей рукой отвертев крышку, припал к горлышку. Поцелуй Вольпины был просто огненным, а ведь это даже был не перец чили, лишь острый карри! Слава богу, в уголках глаз парня не выступили слезы, а то было бы совсем неловко. Выдув почти всю пол-литровую бутылку, точнее, то, что в ней было, он поставил ее на стол и сам поднял взгляд на подругу, сидящую прямо перед ним и любопытно смотрящую на него. Ее голова лежала на ее плече, словно у любопытного лисенка, и она сверлила Натаниэля внимательным взглядом. — Ты… Очень красиво играешь на флейте. Я думаю, скоро я опять захочу послушать, — сказал он тихо и уставился на свои колени. — Ты очень талантливая музыкантка. — Хочешь мороженого? — заботливо коснулась его острого плеча Вольпина, и в глазах ее сверкнула неподдельная радость. — Д-да, я не откажусь. Натаниэль протянул ей руку, и, пусть она и сама могла соскочить со стола, Вольпина все-таки оперлась на нее, а потом, потрепав рыжего по волосам, схватила его за запястье и потащила за собой, прочь из своей комнаты. И подальше от ее флейты, что осталась сиротливо лежать на ее рабочем столе.