Четыре демона Алеши Кузнецова

«Конура», ноябрь 2007г. Друзей брата звали Миша и Саша. Они определённо были чем-то похожи: оба коренастые, мощные, с бритыми черепами. У Миши, правда, был ещё небольшой зелёный ирокез, очень напоминавший мне гребень. Но про свои ассоциации я благоразумно молчал, делая вид, что очень увлечён видом за окном Ромкиной машины. Куда мы ехали, я точно не знал, но из разговоров понял, что место называется «конура», и что там временно жил Саша, когда скрывался от милиции за какие-то свои прошлые грешки. Когда я вышел из школы после уроков, Рома поджидал меня около калитки школьного двора. — Короче, мелкий, дело такое, — добродушно сказал он мне, что заставило меня почувствовать небывалое счастье, оттого что затрещин я не получу, — ты едешь со мной на тусу за город. Пошли. Рома повернулся и пошагал к машине, припаркованной неподалеку. Это была вишневая девятка, не раз битая и довольно грубо ремонтированная. Вздохнув, я залез на заднее сиденье и сразу же уткнулся в окно. Конечно, я бы дорого заплатил, за возможностьчтобы не ехать никуда в компании Ромы, а спокойно посидеть дома, но спорить в тот момент было бесполезно. Самое разумное было дождаться, пока брат напьётся и потеряет бдительность, а потом уже потихоньку смыться домой. Как назло, мама только вчера легла в больницу делать плановую операцию, а папа уехал к бабушке разбираться с её давлением и кучей других жалоб. Рома должен был присматривать за мной. Видимо, он понял это слишком буквально и собирался повсюду таскать меня за собой вместе вместо маленькой собачки. — Ром, — осторожно позвал я, — только мне ещё уроки делать надо. Мы до скольки там будем? — Сколько надо, столько и будем, придурок. Уроки твои подождут твои, ботаник долбанный, — брат хихикнул, и я совершенно расслабился. Если Ромка в хорошем настроении, мне ничего не грозит. Миша и Саша подсели к нам уже на окраине города. Теперь, когда мы уже полчаса ехали по трассе, всё дальше отъезжая от дома, я мысленно прощался с возможностью самостоятельно вернуться в город. — Я взял с собой четыре чека, — стараясь перекричать шум двигателя и громкую музыку, сказал Ромке Миша, который сидел впереди. — Это ж обдолбаться можно, — восторженно ответил ему Рома, прибавляя газа. — Так мы ж до воскресенья зависаем, забыл? – Саша, сидящий рядом со мной, нервно поигрывал телефоном, вертел его между пальцами. Я почувствовал, как внутри меня что-то опустилось. До воскресенья?! Мы будем не пойми где до воскресенья?! Учитывая, что сейчас день четверга, совсем не радужная перспектива. Недовольно покосившись на Сашу, я увидел, как он заговорщицки мне подмигнул, и мое настроение окончательно испортилось. Я знал, о каких «чеках» они говорили – по иронии судьбы, мама как раз была председателем комиссии по делам несовершеннолетних, и весь наш дом был завален брошюрками о вреде героина, которого в те годы было очень много в городе. Буквально вчера я слышал истории историю про девушку с улицы Красных Партизан, который на день рождения вместо подарка дали два чека. Она укололась и умерла – героин оказался некачественный. У неё остался маленький ребенок. Её мать так не поверила ещё, что её дочь была наркоманкой, «сторчалась», как у нас говорят. Когда мы приехали на место, уже начинало темнеть. От дома это было далековато: мы добирались почти два часа при том, что Рома любил очень быструю езду. «Конура» оказалась низеньким, почерневшим от времени деревянным домом в два окна. — Выходи из машины, — приказал брат, закуривая. — Я никуда не пойду, — твёрдо сказал я. За мою несдержанность мне всегда здорово перепадало, но я почти всегда не выдерживал Роминых издевательств до конца. — Выходи, я сказал. — Нет, Рома, я никуда не пойду. Отвези меня домой, а сами делайте, что хотите, — я даже скрестил руки на груди, полный решимости отстоять свои права. Брат хрустнул костяшками пальцев и сильно хлопнул водительской дверью. Саша, всё ещё сидящий рядом со мной, провёл ребром ладони себе по горлу, явно намекая, что мне конец, и мерзко усмехнулся. То, что мне несдобровать, я уже понял уже тогда, когда Рома с силой открыл дверь «девятки» с моей стороны и буквально за шиворот выволок меня из машины. Я тщетно пытался устоять на ногах, но не смог: – первая же оплеуха свалила меня на мокрую холодную траву. Опыта драк я не имел никакого. Всё моё свободное от школы время занимало чтение. Я был просто ботаник-очкарик. Что я мог поделать?! — Не надо, Рома, — проскулил я после второго удара. На этот раз попало ботинком по рёбрам. Из последних сил я сдёрнул с себя очки и отбросил их подальше: в то время одним из самых сильных моих страхов была боязнь разбить или потерять очки. — Заткнись, выродок! – заорал брат. Следующий удар проехался по солнечному сплетению. Этого мне хватило, чтобы потемнело в глазах. Казалось, что весь воздух покинул моё тело, а вдохнуть или выдохнуть я уже не мог. — Ну всё, Гроза, не кипятись. Зашибёшь мальчишку. Тебе ж сидеть-то потом, — примирительно сказал кто-то из его друзей. Кажется, в тот миг я потерял сознание, потому что очнулся уже в доме. Трещала затопленная печь, горел ночник. Внутри дом был гораздо симпатичнее: обитые вагонкой стены, низенький диван, на котором я и лежал, стол, швейная машинка на окне. Даже занавески присутствовали, правда, грязные. Я лежал, чувствуя ушибленным боком пружины дивана, и размышлял о том, что с каждой новой отсидкой Рома становится всё злее. Сейчас ему было девятнадцать, и около недели назад он как раз в четвертый раз вернулся из колонии. Раньше, когда у него было хорошее настроение, я мог не бояться брата. Были даже моменты, когда мы могли сидеть и болтать с ним о всяких глупостях. Чтобы теперь посидеть вот так с Ромой, я и думать не смел. За любое неосторожное слово я получал побои. Самым лучшим было держаться от брата подальше, но в полной мере этого у меня никогда не получалось. От жалости к себе очень хотелось заплакать, но я сказал себе, что мальчишки не ревут в принципе, и заставил себя сесть. Сразу же на столе обнаружились мои очки, чему я был несказанно рад. Парней нигде не было видно. «Наверное, курить пошли», — решил я, вставая. Куртку и ботинки с меня никто не снял, так что я прямиком отправился на улицу. Так и есть: Рома, Саша и Миша курили около покосившегося забора. Первым желанием было, конечно, поскорее убежать за тридевять земель в противоположную от них сторону, но я вовремя одумался. Тёплый дом всё же лучше ночных заморозков. Тем более, вокруг не обнаруживалось даже деревни – складывалось впечатление, что мы находимся на каком-то хуторе посреди леса. Заблудиться в лесу я тоже чертовски боялся. У меня оставался один вариант: подождать, пока пьяный брат уснёт, и стащить ключи от машины у него из кармана. В том, что они будут пить, я не сомневался – знал, что в багажнике у Ромы стоит начатый ящик портвейна, раздобытый где-то с большой скидкой. Я стоял на крылечке, смотрел в тёмно-серое небо и вздыхал. Отсутствие перспектив казалось мне всё привычнее. Нужно набраться смелости и рассказать обо всём про все родителям. Хотя я всегда знал, что не смогу этого сделать. В четырнадцать лет мне все еще хотелось жить. — Короче, получил я двадцать косарей почти, — хвастался Миша, сильно затягиваясь какой-то дешёвой сигаретой. — А тебе-то остаётся? – поинтересовался Саша, и я внезапно понял, о чём речь. — Я разбавляю мелом потом, — мерзко захихикал Мишка, и мне показалось, что его ирокез мелко трясется на ноябрьском ветру. Эта его фраза подтвердила мою догадку – речь шла о продаже героина. — Коваль, ты как хочешь, но я в доле! – Рома восхищенно хлопнул себя по коленкам. Коваль – это от Мишкиной фамилии. Ковалёв она, вроде, была. Через пару лет умрёт и Мишка. Как собака умрёт, в подворотне, воняющей мочой. Естественно, от передоза. И, конечно, его старенькая сухонькая мама до самой своей смерти уже не снимет траур по своему единственному сыночку, всё будет ходить, обезумевшая от горя, и всем рассказывать, что убили Мишу подонки какие-то. — Хер ли стоишь? – хмуро спросил Рома, проходя мимо меня в дом и всё же умудряясь толкнуть меня плечом. Безропотно я прошёл в дом за ним. Потом зашли Саша и Миша, нагруженные деревянным ящиком, в котором болталось бутылок десять портвейна или даже больше. Обведя всех присутствующих многозначительным взглядом, Коваль положил на стол четыре бумажки. В них завернут наркотик, это понятно. — Лёша, давай нам стаканы, — скомандовал командует мне Сашка, и я пошёл иду на кухню за посудой. Из всех троих больше всего мне нравился именно он – Александр Беленький по прозвищу Псих. Кличка появилась у него после того, как его мать, женщина властная и сильная, отволокла-таки его на прием к психиатру. У Сашки даже была бумажка с диагнозом «энцефалопатия». Вообще, у него была эпилепсия или что-то типа того, но в городе не стали с этим особо разбираться. Он был единственным, кто из всех Роминых друзей относился ко мне почти по-человечески. Когда я принёс три гранёных стакана, парни уже открыли первую бутылку портвейна. Обнаружился и старенький черно-белый телевизор, по которому шёл футбол. — А ты не будешь? – ехидно спросил Рома, разливая алкоголь. Я отрицательно помотал головой и, стянув по пути какую-то книжку в потрёпанной обложке, поспешил скрыться с глаз всей троицы – заполз на старое, воняющее котом кресло, отлично загороженное шкафом. Книжка оказалась смешная: рассказы для пионеров про Ленина. Но читать было достаточно интересно, и вскоре я даже перестал обращать внимание на крики «Гол!» по соседству. Беды мои начались, когда Миша стал всем предлагать уколоться. Саша отказался сразу – отмазался тем, что под наркотой совсем дурным становится, а, учитывая, что у него всегда с собой нож, это может плохо кончиться. Пьяную силу Психа знали все, поэтому второй раз Миша предлагать не стал. Брат тоже отказался сначала, сказал, что героин палёный может быть. — Гроза, если ты ссышь, давай, я первый вмажусь, — предложил Мишка. Мне стало интересно, и я выглянул из-за шкафа. Рома сидел ко мне спиной, но всё равно будто вспомнил про мое присутствие. — Погоди, Коваль, не кипишуй. Есть у меня тут кое-кто, на ком можно проверить, — тихо сказал брат, оглядываясь. – Леша, иди-ка сюда, есть дело! Страх придал мне сил, и я прыжком оказался около входной двери. Вдогонку мне несся громкий хохот парней – дверь оказалась заперта на ключ. От бессильной злобы слёзы потекли у меня по щекам, и тут я почувствовал, как Рома приподнял меня, обхватив сзади, и понёс обратно. Я сопротивлялся. Когда с меня сдирали куртку, я успел ударить Мишку по голени, а брату попал рукой в глаз. Но они втроём всё равно были сильнее, и после непродолжительной борьбы я уже лежал, распластанный на диване и прижатый в четыре руки. Я кричал ровно до тех пор, пока Саша, улыбаясь, не засунул мне в рот кляп из моей же перчатки. Мишка тем временем готовил шприц. Рома держал меня за ноги, а Псих – за руки. Взглянув в его пьяные безумные глаза, я понял, что для меня всё кончено. Его большие пальцы вдруг начали поглаживать мне запястья, я громко сглотнул и отвернулся от пожирающих меня глаз. — Псих, место, твою мать! – заорал Рома, который, наверное, всё понял. – Иди на улицу, передерни, если в голову ударило, урод! — Мужики, у меня всё готово, — вкрадчивый голос Мишки заставил меня выгнуться и забиться в истерике. Меня всё равно удержали на месте. — Коли только не в руку, слышь? – попросил Рома. — Если мамаша след увидит – нам всем копец, она в натуре клуша ненормальная. — Сейчас, я всё знаю, — несмотря на мои уже вялые уже протесты (я очень устал вырываться, сердце билось уже где-то в ушах), Коваль закатал мне штанину. – Гроза, держи пацана, я колю. Я взвыл и изо всех сил принялся дергать ногами, но Рома и Мишка в две руки всё же зафиксировали мою левую ногу на месте. Изо всех сил я зажмурился, когда на тыльной стороне голени где-то стало очень-очень больно. Меня отпустили, и я ошалело уставился на свою ногу – из места инъекции вытекала кровь. — Хера ты доктор, — восхищался Мишкиным попаданием Псих. — На заднице вену найдешь! Больше ничего связного я не помню. Сначала сердце билось нормально, потом возникло ощущение, что оно начало пропускать удары. Я упал на диван, изо всех сил прижав руки к груди. Мне очень хотелось кричать, что я умираю, но смерти всё не было. Наоборот, я понял, что исцелён – меня наполнила какая-то необыкновенная лёгкость. С удивлением я обнаружил, что ребра больше не болят. Я был абсолютно здоров и полон сил. Каждый окружающий звук отзывался у меня в голове приятной музыкой. Я удобно разлегся на диване (хотя в таком состоянии меня устраивала любая поза) и широко раскинул руки. Хотелось улететь, и я чувствовал, что смогу это сделать, главное – взмахнуть внезапно выросшими крыльями. Но совершать такие сложные движения было элементарно лень. Глаза закрывались. Меня окутывали какие-то нежные облака, прикосновениями напоминающие взбитые сливки. В животе завязывалось какое-то странное чувство, во много раз превышающее то, из детства, появлявшееся прежде от сдавления. Теперь же узел был больше, острее и еще приятнее. Открыв глаза, я увидел голову Психа. Он зачем-то целовал мой живот, забираясь языком в пупок. Сдавленно охнув, я опустил руку на его голову и поплотнее прижал его к себе. Ощущения были приятными, но очень медленными. Повинуясь движениям Сашки, я раздвинул бёдра и чуть прогнулся в пояснице. Я не знал, зачем я это делаю это – мне просто было хорошо. Сашины руки ощущались чем-то тёплым, какой-то незнакомой тканью, которая обвивалась вокруг моих бёдер и живота, делая мне ещё приятнее. Такого я никогда еще не испытывал – внутри меня был фейерверк. Каждая клетка моего тела взрывалась, окропляя всё вокруг радужными брызгами. — Псих, уйди от моего брата нахер! – заорал мне Рома, и это было последнее, что я слышал, прежде чем провалиться в эйфорический сон. Очнулся я от того, что дышать стало совсем нечем. Гигантские сороконожки сидели у меня на груди. Я не видел их, но чувствовал их присутствие. Тут же меня обильно вырвало прямо на диван. — Тише, мой хороший, тише, — почувствовав на голове чью-то руку, которая ласково убирала мне с лица волосы, я инстинктивно дёрнулся. Меня гладил Рома. Он явно был под кайфом: чтобы я был «хорошим», мне нужно было мучительно сдохнуть, да ещё и на Роминых глазах. С трудом я смог сесть и оглядеться: Миша сидел за столом и раскачивался вперед-назад. Саша спал прямо на полу, так и не выпустив из руки бутылку портвейна. Ромины руки обняли меня за талию, я вздрогнул и отстранился. Глаза брата казались абсолютно незнакомыми. Я прекрасно понимал, что в таком состоянии он может и убить меня. Пора было выполнять план. Вытащить ключи оказалось несложно – их брелок торчал из кармана Роминой куртки. — Я в туалет, — коротко бросил я брату, незаметно вытаскивая ключи, и вышел выходя во двор. Меня зверски тошнило, очень болела голова. Тогда я ещё не знал, что будет ждать меня позднее, поэтому был полон сил и надежды выбраться из этого притона. Машину водить я умел – спасибо за это отцу. Если учитывать, что ехали мы всё время по прямой, до дома я должен был доехать без приключений. У меня были только проблемы с задним ходом, но на выезде из двора я умудрился обойтись без него, просто объехав вокруг дома. Плотнее надвинув найденную в машине кепку на глаза, я, старательно соблюдая скоростной режим, отправился обратно в город. Тогда ещё было мало милиции на дорогах, поэтому меня никто не остановил. Бросив машину на стоянке около дома, я вошёл в квартиру и сразу же упал на пол, сраженный адской болью во всём теле, резко накинувшейся на меня. — Лёшка, с тобой что? – спросил возвратившийся от бабушки отец, заметив мой болезненный вид. — Ничего, пап. Я простудился, кажется, — я шмыгнул носом для убедительности и поплотнее закутался в одеяло. — Ну ладно, лечись. А братец-кролик твой где? — Уехал с друзьями до воскресенья, — ответил я, до конца даже не понимая, что будет меня ждать после возвращения Ромы домой. — Он на машине? – папа принес принёс мне стакан воды и «Фервекс». — Спасибо. Не, пап, машина тут стоит, — я мотнул головой в сторону окна, намекая на автостоянку. — Ну, ясно, — папа еще ещё раз пожелал мне выздоровления и закрыл за собой дверь в мою комнату. Я перевернулся на другой бок, поёжился от озноба и через некоторое время уснул. В тот раз мне чертовски повезло: – Рома не вернулся в воскресенье. В нашем доме он оказался опять только через месяц . Всё это время он содержался в СИЗО как подозреваемый по делу об изнасиловании девушки из ближайшей деревни. Насколько я помню, виноват был Саша. Но всплыли факты о только частичном «несогласии» девицы, сама она путалась в показаниях, так что Сашке с заступничеством мамочки впаяли условный срок, а дело закрыли. Потом долго ещё ходили слухи о том, что Психа официально собираются признать невменяемым. Но ничего решить не успели: из них троих Саша умер первым – шагнул со стелы Макаревича в нашем областном центре.