твоямоя кровать.

В комнате кромешная тьма, ничто и никто не нарушает тишины, потому что это было бы преступлением, в такую-то тихую и спокойную ночь произносить что-либо, да даже хотя бы шелестеть или громко дышать — запрещено. Вот он, Хенвон, и стоит у кровати Вонхо, молчит, будучи не в праве теперь без спроса лезть на кровать старшего, просто потому что. За последнее время они много чего сделали, после чего можно было бы либо перейти на другую стадию отношений, либо разорвать их вовсе, не надеяться на редкие встречи, не говоря уже о невзначай брошенном ласковом «Хён» или же «Хенвон». Младшего каждый раз передергивало, прошибало электрическими разрядами, как только он слышал своё имя в исполнении старшего, тот всегда произносил его спокойно, размеренно, будто наслаждаясь тем, как язык двигался во рту, а звуки складывались в поистине сладкое «Хенвон». Сейчас же не было ничего, ни одного согревающего своей энергетикой слова между ними, только необходимые фразы, потому что каждый был будто на взводе, готовый ринуться в любой момент в бой, сокрушить своими чувствами своего близкого, дать ему потонуть в них, просто прикрепив булыжник — в виде обжигающего следа от поцелуя или же касания — к ногам и отпустив в свободное плаванье на дно океана, состоящего полностью из «Люблю», «Желаю», «Обожаю». Младший покусывает свою пухлую нижнюю губу, стараясь сфокусировать взгляд, увидеть в темени того, без которого не может спать вот уже несколько дней. Хенвон регулярно выстаивает почти несколько часов, пока, конечно же, старший спит и ничего не подозревает, просыпаясь лишь утром, когда младшего и след простыл. Желание извиниться, вернуть всё назад, где можно было со спокойной душой сказать Хосоку: «Мне холодно, я не могу заснуть», — и тот бы немедля придвинулся к стене, приподнимая край одеяла, впуская к себе. Сейчас же, даже если старший и бросил на прощание, что Хенвон в любом случае придет в его кровать, то это не означало, что его пустят в неё. Сегодня в воздухе витает напряжение, у самого Хенвона телом овладевает зуд, из-за чего кончики пальцев теряют чувствительность и изредка подрагивают. Возможно, всё это из-за внезапно пошедшего дождя в зимнее время, холодный поток влетает в комнату, остужает мысли, страсти, бурлящие в крови, и весь пыл, и младший бы обязательно прикрыл форточку, да вот только Вонхо ни в коем случае нельзя разбудить, иначе «ночные подглядывания» не закончатся облачно и без последствий. Возможно, это из-за того, что Хенвон — не единственный бодрствующий в помещении. Хосоку тошно до невозможности, в висках гудит виной за случившееся, содеянное и так и не сказанное. Лучше бы он промолчал и не стал «мстить» младшему, признался бы в своих чувствах уже наконец, впустил бы на свою кровать ежедневно мнущегося на полу Хенвона, который, на самом-то деле, ещё немногое понимал и знал, был слишком молодым, чтобы решать, что делать с первой влюблённостью, с привязанностью к парню, с любовью к своему другу. Раздается еле слышимый шорох одеяла — Вонхо только пошевелил рукой, а Хенвон уже чуть ли не рвётся к двери, прочь из комнаты, но останавливается, понимая, что слишком поздно. Они общаются беззвучно, уже за столько лет привыкшие понимать друг друга без слов, — сейчас же звуки не нужны, парни боятся снова сказать что-то не то.

«Я скучал»

«Я не расставался с тобой по ночам»

«Ты же знаешь, что я в курсе»

«Хён, наверное, нам стоит поговорить»

«Иди сюда»

И объятия раскрываются, отмахивается в сторону теплое одеяло, младшего прошибает самая настоящая дрожь и истерика, он готов захныкать, ибо думал, что всё, они, Хенвон и Вонхо, достигли своего собственного финиша в отношениях, осталось только разорвать красную ленту, взойти на пьедестал и попрощаться навечно. Он ступает осторожно, садится на кровать спиной к старшему, вздрагивая под прикосновением к ребрам горячей ладони, забравшейся под футболку. — Я же говорил, что ты придёшь ко мне, — первое, что произносится вслух, одновременно с тем, как спина Че наконец-таки касается жестковатого матраса. Хенвон поворачивается к старшему лицом, лезет обниматься, пытаясь вжаться в тело старшего, забыться, восполнить всё то, чего не хватало. Сбивчивый шепот куда-то в ухо, смазанные извинения с хлюпанием и размазыванием внезапных слёз по подушке. Вонхо морщится, ему противно, но отчего-то тело младшего хочется сжимать ещё крепче, закрывая от всего мира. — Я так люблю тебя, хён, прости-и-и, — последнее слово тянется, теряясь в попытке вдохнуть чуть побольше воздуха — часто бывает, когда маленькие дети плачут взахлеб, — я уже тысячу раз пожалел. Хенвон утыкается в шею холодным и мокрым носом, Вонхо на это лишь вытягивается струной, не желая думать о том, что могло бы его возбудить, хотя весь младший это один большой фетиш. Че цепляется за плечи Хосока, тщась закинуть на него ноги, чтобы полностью чувствовать себя защищенным и любимым, старший пытается себя удержать навесу, Хенвон, такой эмоционально неустойчивый сейчас, будто не думающий о поступках, которые совершает, кажется в миллионы раз привлекательнее, красивее и сногсшибательнее. Но вся соль в том, что сейчас ночь, а Вонхо лишь может осязать, поэтому всю эту «красоту» он может просто чувствовать, и стоит ли вообще говорить о сногсшибательности, если они уже в кровати? Сильные пальцы пробираются под футболку, задирая её чуть выше, надавливают на втянутый живот, проходятся по слабо очерченной талии, после забираются на рёбра. Хосок плавится уже только от жара, исходящего от младшего, его манере поведения в этот момент, потому что это дико сексуально, когда Хенвон пытается сдерживать себя, чуть ли не скулит в шею Вонхо, изредка вцепляясь в неё зубами, так, чтобы заглушить себя. Приглушенные придыхания, звуки сбивчивых чмоков, рассыпанных по всему загорелому личику поцелуев, ерзание на кровати, скидывание на пол некоторых предметов одежды (например, Хосоку совсем не нравилась мешающая ему футболка, кстати, как младшего, так и своя) раздаются в комнате. Хенвон на грани истерики, знает, что тонет в океане чувств, в которые старший рискует его окунать. Хосок до дрожи в конечностях любит младшего, по крайней мере чувствует так, целует невесомо пухлые щеки, проводит подушечками пальцев по скулам вверх, к зачем-то в темноте хлопающим глазам, напрягающимся, пытающимся сфокусировать картинку. Вонхо проезжается пальцами по мокрым дорожкам, спускающимся вниз к волосам, а после и намокающей подушке, на этот раз старший, будучи не в силах удерживать своё тело на весу, укладывается на Хенвона, который в свою очередь все-таки опоясывает Шина ногами, притягивая ближе. Они молчат так неизвестно сколько: Хосок просто стирает непрошеные слезы с лица младшего, тот хмыкает и не знает, что надо говорить в такой ситуации. /по-детски/ /глупо/ /неоправданно/ — Ох, прости, твоя кровать, подушка, да даже одеяло в моих слезах, — будто оправдывается Хенвон, вместе с тем тянет подрагивающие руки к лицу, чтобы окончательно стереть соль, убрать следы своей нервозности, расшатанности самоконтроля, который уже словно покинул его вовсе — с Хосоком хочется забыться, целовать его тело, наслаждаться поглаживанием сексуальных мускулистых рук, чувствовать власть и подчиняться, быть маленьким мальчиком, которого оберегают, ценят, любят. — Постой. Хочешь сказать, что после всего того, что ты вытворил, ты всё ещё считаешь, что эта кровать моя? Я думал, что про себя ты уже присвоил её себе. — Вонхо пресекает всякие попытки рук Хенвона приблизиться к лицу, в конечном итоге приподнимая их над головой младшего, пытаясь добиться от него реакции на сказанное собой. — Моя кровать? — детское удивление, и Хосок уверен, что в это время глаза младшего могли бы посоперничать с земным шаром в размерах. Мило, легко, с шоколадным привкусом на губах, что приоткрываются, как только их касаются расслабленные уста. — Моя. И твоя. Твоя-моя, — между поцелуями, сладко и одурманивающе. Хенвон обхватывает руками шею Шина, закатывая глаза и подаваясь чуть вверх, наслаждаясь ярко вычерченными венами под своими ладонями на шее того. — Наша? — Да. Твоямоя. Наша кровать. — Он снова целует, только теперь с более четким подтекстом. Сегодня, а может быть и завтра-послезавтра-послепослезавтра — никто из этой кровати ночью не уйдет, потому что теперь они в равной степени делят её, владеют на равных правах, потому что любят, хотят, сходят с ума вместе.