POINT

AGAIN AND AGAIN

Ни страха, ни жалости, ни оправданий. Если бы хоть одна его часть по-настоящему испугалась, Хайзенберга взяли бы за жопу, едва он только начал таскать колбы и мензурки из школьной лабы в прошмаленный старый фургон. Жалость он, пожалуй, испытывал, но только к тем, кого не считал врагами: жене, детям. Своим детям, разумеется. Хайзенбергу никогда не было дело до чужих - страждущих, умоляющих. Он не верил в силу сострадания. В нее верил Уолтер. Вот он-то оправдывал себя каждое утро, смотрясь в запотевшее зеркало, каждый день, вернувшись из школы домой. Он искал оправдание. Почему он проживает такую никчемную жизнь, если у него могло бы быть все? Где его личный прокол, где наебка судьбы? Пинкман стал его фишкой. Не той, что срабатывает раз за разом, вроде паутины, вырывающейся из запястий человека-паука, или летающего молота скандинавского бога. Скорее, фишкой на игральном столе. Иногда его бросали на сукно, иногда он был не у дел, но всегда возвращался, как проклятие, - побитый, обдолбанный или с очередным сдвигом про мир во всем мире. Джесси был как собака, которую невозможно пристрелить, и приходится увозить в лес, в самую глушь, оставляя сдыхать, а она возвращается назад. Каждый раз, сука. Уолтер не смог. Ни единожды не смог поступить так, как Хайзенберг. Пуля, капля яда, несчастный случай, в конце концов, – и все, проблема решена. Нет больше раны, которая то подживает, то чешется. Запекшуюся корочку можно содрать, растереть между пальцами капли проступившей крови, но под ногтями останется грязь, которую никогда и ничем не смоешь. Запавшие щеки, темные круги под глазами – вот он, новый человек, который достоин всего и не стоит ни гроша. Сейчас этот человек смотрел на свое отражение так долго и пристально, что потерял счет времени и мыслям, что, как лившаяся из крана вода, растекались, не задерживаясь, не цепляясь словами. У него были деньги, уважение, положение в определенном обществе - и была его фишка. По-прежнему разрушающая все, не вписывающаяся в его новый мир, да и в старый - тоже. Уолтер коснулся ладонью холодной кафельной стены, вычерчивая знакомые очертания. Дальше, по дверному проему, стене – шершавой, окрашенной в какой-то вырвиглазный тон, из-за которого они не раз переругались. Теплое дерево, металлическая ручка, угол кровати… Все еще угловатые плечи, ни следа выступающих вен на руках, длинные, филигранно выточенные пальцы; бедро, выпирающая косточка, о которую почему-то всегда хочется потереться небритой щекой; кожа то в сетке шрамов, то в ссадинах и кровоподтеках. Живой. Настоящий, совершенно свой. Узнанный и изученный вдоль и поперек, знакомый на вкус и запах. - Все в норме? – откликнулся Пинкман на прикосновения сонным, хриплым, каким-то не своим голосом. - Спи. Снотворное принимал. Утром Джесси уехал первым. Он несколько раз задержал пристальный взгляд на вроде бы обычном выражении лица Уолта, на зажатой в пальцах газете, не съеденном омлете и нетронутом кофе. Интуиция кричала - что-то изменилось, но Джесси давно считал себя параноиком. И верил Уолтеру. Всегда верил. Опасения так бы и остались беспочвенными, если бы, беседуя с очередным поставщиком, Пинкман в запале не пнул корзину для мусора. Прижав мобильный плечом к уху, он принялся быстро собирать разлетевшиеся ошметки овощей, упаковки из-под чипсов, и вдруг взгляд зацепился за окровавленную салфетку. - Я перезвоню. - В голове возникали десятки картин, но ни одна не подходила под ту версию, что он отрицал которую неделю. Из трубки доносился голос - шум, в одночасье ставший неважным и раздражающим. Нажав на «отбой», Джесси расслышал звук поворачивающегося в замочной скважине ключа и быстро сунул улику в карман куртки. - Ты дома? - Нет, у меня дела. Заскочил перекусить. - Он старался не смотреть на Уолтера. - Мне уже пора. Уолтер удивленно уставился на идеально чистую кухню, без малейшего намека на то, что Пинкман здесь обедал: - Все в порядке? - Да, - Джесси выдавил подобие улыбки. Новый звонок мобильного прозвучал как нельзя вовремя. - Проблемы с новым поставщиком. К ужину буду. Не волнуйся. Уолт посмотрел ему вслед и принялся разбирать пакеты с продуктами. Возможно, сегодня ему хватит сил сказать Джесси то, во что он сам так и не смог поверить. Смириться – да, еще когда они жили со Скайлер, а их дочка могла так и не увидеть отца. Он смирился. В нем появилась еще одна личность, которая в один прекрасный день тоже достигла своего апогея. Хайзенберг не был целительной пилюлей ни против рака, ни против трудностей, он был защитным механизмом и способом не умереть прежде, чем он сам поймет, где финиш. Джесси не появился к ужину и даже к утру. Уолтер трижды подогревал мясо, пока не выбросил его к чертовой матери. Звонок Гудману был предсказуем. - Он вляпался, Соул, да? - Кто? - Ты знаешь, кто! - Уолтер, сейчас пять утра и даже моя шлюха, спящая рядом, еще не работает. - Соул сделал паузу. Было слышно, как он встает и идет в другую комнату. - Ты говорил ему про завещание? - Нет. Я же сказал, что поговорю с ним вечером. Он не пришел. - Я попробую его найти. Жди и не нервничай. Если была заваруха, мы были бы в курсе. А поискать пришлось. Приятной неожиданностью стало то, что Джесси не залипал в наркопритоне и не валялся в канаве с простреленной башкой. Он был в больнице, но не по собственной надобности, - в радиологии, там, где в последний раз проходил осмотр Уолтер и где хранились результаты его ежемесячных анализов. - Пойдем, парень. Ты же не останешься тут еще на день. Джесси молчал всю дорогу, пока Соул не остановился у дома Уолтера. - Скорее ты доведешь его до инфаркта, чем убьет рак. В доме пахло пережаренным мясом и лекарствами. Джесси будто отшвырнули на много лет назад, когда все было плохо. Сейчас было еще хуже. Тогда они были друг другу никем. Он мог просто уйти и закрыть за собой дверь. Сейчас он был готов повесить замок изнутри. Уолтер сидел ровно, будто пригвожденный к креслу. На экране огромной «плазмы» мелькали люди с автоматами, внизу бежала быстрая строка. - Решил посмотреть новости? - Мне нужно было как-то убить время, пока я не начал убивать всех подряд, - голос был ровным, холодным, как у Хайзенберга перед встречей с представителями наркокартеля. - Я же не покинул страну. Соул отпинговал мой мобильный? Уолтер молча опустил голову в ладони, потер лицо. Джесси не сразу понял, что он растирает уставшие глаза. - Сколько? - Не знаю. Джесси упал на диван, не чувствуя его под собой, взял пульт, выключил телевизор. Дом затих, будто перед мощным взрывом. Стало слышно, как тикают часы, как размеренно урчит холодильник на кухне. Даже как капает из крана - опять Джесси забыл сменить прокладку… Кажется, он слышал, как бьется сердце Уолтера – гулко, жадно толкая кровь, но пропуская удары, один за другим. Джесси сидел, подперев ладонью подбородок, и в полутьме смотрел на Уолтера. Казалось, он не видел его целую вечность. Как тот осунулся, как здорово похудел... Когда он это пропустил? Когда перестал замечать круги под глазами, плохой аппетит, когда принял за переутомление ночную рвоту? Уолтер ведь давно не варил. Они оба уже были на верхушке собственного айсберга из чистейших кристаллов голубого метамфетамина. Сами выбирали лучших варщиков, расширяли сети сбыта, договариваясь с новыми поставщиками, отстегивали процент за лучшее место под солнцем. Когда это стало целью жизни? - Пора ставить точку, - наконец произнес Джесси давно назревавшее. Он никогда не хотел закончить жизнь наркобароном или кем-то, кто день и ночь думает, где взять хорошего химика для мексиканцев и сколько цистерн придет в конце этого месяца. - Тебе решать. Я скоро буду не у дел, - Уолтер поднялся и быстро направился в уборную. Возвращаясь в гостиную, он боялся представить, что там пусто, что «пора ставить точку» относится не к их делам, а к тому, что давно носило характер надолго определившихся отношений. Кому нужен раковый больной на последней стадии? У Джесси впереди целая жизнь, отлично отмытое состояние и так много возможностей. Зачем ему ходячий мертвец? Но Пинкман все еще был там. Лежал на диване, поджав под себя ноги, прямо в обуви, в верхней одежде, сжимал в руке пульт от телевизора. На экране шел какой-то старый черно-белый фильм, играла надрывная музыка; герои стояли на фоне единственного цветового пятна - раскрашенного солнца; герой целовал героиню, придерживая за хрупкие плечи… Картинка исчезла, медленно побежали титры. Белые буквы отбрасывали тени, бежали по лицу Джесси. Присев на корточки, Уолтер смотрел на спящего парня, на искусанные губы и бледное лицо. Он боялся. Вот теперь он по-настоящему боялся, что не успеет сказать всего, не успеет побыть с ним столько, чтобы хватило потом. Он провел рукой по щеке Джесси – осторожно, но тот проснулся, дернулся, уронил пульт. Канал переключился, зазвучала какая-то шумная музыка. - Выключи. - Голос Джесси прозвучал хрипло и сонно. Оба были измотаны, и хотелось одного – слышать мысли друг друга, слышать дыхание рядом, живое, горячее, чувствовать его на щеках, шее, плечах. Оглаживая ладонями спину, бедра, они прижались живот к животу, по-настоящему чувствуя друг друга. Это не было последним разом. Это было что-то знакомое, как безысходность, подступающее комом, как тихо наползающая истерика, когда от тебя закрываются в ванной и всю ночь приходится дежурить под дверью, прислушиваясь к дыханию. Но это было и что-то новое, пришедшее на смену тому, что было раньше, тому, что никогда не будет прежним. Впереди было самое страшное. - Ты не один. - Я знаю. - И никогда не будешь один. До самого конца.

FINISH