Прошлое и настоящее

– Руки! Замах! Поворот! Бля... Исидро плюхается на задницу и скулит, держась за лицо. Гатс опускает палку. – Ты не должен ни на что отвлекаться, – хмуро говорит он. – В бою у тебя вместо одной башки уже было бы две. Я намочу тряпку. Завтра продолжим. – Все хорошо, – Исидро запрокидывает голову. Кровь заливает ему нос и рот, поэтому голос звучит невнятно. – Все хорошо... Я щаз... Не уходи... Гатс поворачивается к нему спиной. – Гатс! – настойчиво говорит Исидро. – Я могу продолжать! – Уверен? – Гатс оглядывается. Опущенная палка в его руке – оружие немногим невиннее, чем меч. – Да! – Исидро утирается кулаком. Под носом засыхают кровавые усы, мешковина на груди схватывается коркой. Он выписывает палкой круги в воздухе: раз-два. Смотрит с надеждой. Гатс окидывает взглядом его всего, от рыжей макушки до пыльных, покрытых репьем штанов, и, в душе удивляясь себе, делает шаг навстречу. Исидро бросается в атаку отважно, как счастливый щенок. – Откуда у тебя эль? – с подозрением смотрит Гатс. – Купил в деревне! – сладко улыбается Исидро. – Спер, конечно, – подает сбоку голос Серпико. Гатс согласно кивает, встряхивает наполовину пустой бочонок, открывает над кружкой Серпико. Угощает Фарнезу. Исидро негодующе верещит, тянет под струю сложенные ковшиком грязные, перебинтованные ладони. Гатс легонько щелкает его в лоб. – Охолони, – полусерьезно, полушутливо говорит он. Исидро озадаченно моргает. – Как отстирывать куски монстров с плащей, так пожалуйста, – с укором говорит он, потирая лоб. – А как глотнуть сраного эля... – Ты же не нищий на паперти, так приучайся вести себя достойно, – говорит Гатс. И в наступившей тишине добавляет: – Даже когда хлещешь краденый эль. Серпико в своем углу громко фыркает. Ширке прячет лицо под тенью от шляпы. Исидро пялится на него во все глаза, и тогда Гатс подносит к его губам край своей кружки. Исидро присасывается, как пиявка, бесконечно долго и шумно втягивая эль в себя, потом отваливается, смотрит растерянно – и вдруг утробно рыгает. И тут же хохочет, утирая из уголков глаз выступившие слезы. – Больше никогда, – бормочет Исидро, цепляясь за сруб, на который наводят его непослушные ноги. – Не буду пить... Ох... Пак! Гатс... Его бросает то влево, то вправо, он повисает на изгороди, подвернувшейся ему на пути, перевешивается через прут, а потом блюет в чужой палисадник. Гатс приподнимает его за шиворот, избегая встречаться взглядами с Ширке или Серпико, и безжалостно макает Исидро в корыто для скота. Раз, другой третий. – Хватит, – говорит Исидро после третьего раза, очумело мотая головой. – Да хватит же! Гатс! Утопишь... Гатс останавливается, только когда на его руке повисает Фарнеза. Исидро отряхивается, стоя на четвереньках, как собака, а потом все равно звонко и пьяно смеется. – Громила дурацкий, – бормочет он, сворачиваясь в клубочек прямо на земле. – Задушу тебя ночью. Вот научишь меня драться – и задушу. Зару-блю... Блю... – Присматривай за ним лучше, – бросает Гатс виновато кружащему над ним Паку. – Или сделай так, чтобы он протрезвел! – Не со мной он напился, не меня и винить, – поджимает крошечные губки эльф. Гатс перекидывает мальчишку через плечо и идет в подступающую со всех сторон темноту, следом за уже скрывшимися в лесу Каской, Ширке и Серпико с Фарнезой. Ночами в пути холодно. Каска засыпает намного спокойнее, когда рядом с ней укладывается Фарнеза. Ширке сопит, накрываясь широкой шляпой, Иварелла забирается к ней за пазуху. Гатс ложится по другую от них сторону костра, подальше от Каски. В те недолгие часы, когда ему не надо ни идти вперед, ни кого-либо убивать, он словно проваливается в глубокую яму, забываясь тяжелым сном без сновидений. И не единожды просыпается от того, что Исидро подкатывается к нему под бок, перекидывает через него руку. – Дебил, – беззлобно говорит Гатс, сбрасывая чужую руку. Пинком разворачивает мальчишку в сторону Фарнезы. Исидро опять поворачивается обратно. Норовит обхватить Гатса обеими руками, подсунуть под него холодные ступни и ладони. "Задрыг на своей подстилке", – думает Гатс, передергиваясь от чужих прикосновений. Он садится, угрюмо подбрасывает сучьев в огонь. Двигаясь, как гусеница, Исидро сползает к нему следом. – Иди к черту, – мрачно говорит Гатс, отпихивая его. – Не будь козлом, Гатс, – отчетливо говорит сопляк, не открывая глаз, а может, Гатсу это мерещится с недосыпу. – Холодно же. Тебя что, никогда папаша не учил согреваться всем вместе? Пастухи так всегда делают, когда ходят в ночное. – Убивать он меня учил, – говорит Гатс, но Исидро уже вовсю храпит, и никто его слов не слышит. Остаток ночи Гатс больше не спит. Завернувшись в плащ, он думает о Гамбино, о Каске, о Гриффите, а Исидро мирно сопит рядом, прижавшись к Гатсовому боку. И уже перед самым рассветом, готовый уснуть, Гатс чувствует упирающийся ему в бедро острый, как гвоздь, стояк Исидро. – Надо поговорить! – Исидро подкарауливает его одного, и уже битый час торчит рядом, как прыщ на лбу. – По-мужски! Без болтливых эльфов! Море под обрывом, на котором сидит Гатс, ворочается, вздыхает и взметывается кверху белыми пенными языками. – Азан прав, драть тебя некому, – угрюмо отшучивается Гатс, который с каждым днем пути все больше не в духе, в разладе с самим собой, с прошлым, будущим и с Каской. Он посылает долгий плевок в море, гоняет в зубах травинку. – А капитан советует на обратному пути протащить тебя за твои проделки под килем. А ты какой вариант выбираешь? – Не стебись, – огрызается Исидро, на его скулах пробивается румянец. – Кишка у них всех тонка, меня выпороть. Лучше бы купили мне шлюху, я слышал, от этого спокойнеют! Я про серьезное дело узнать хочу... Он проворно садится рядом, свешивает ноги с обрыва. – Что ты собираешься делать дальше? Когда Каска очнулась, она рассказала... Она всем сказала... – Заткнись, – тяжело говорит Гатс. Внутри поднимается волна гнева, и так же бессильно откатывается, как пенные валы, которые разбиваются о камни у них под ногами. Мальчишка ни в чем не виноват. Никто не виноват. Кроме одного человека. Или же двух?.. – Ты ничего не понимаешь. – Я понимаю, – Исидро ерошит отросшие за время путешествия волосы, сжимает губы. Гатс мельком думает о том, что кроме волос сопляк отрастил и какую-то непонятную внутреннюю решимость. – Ты собираешься убить того парня, Гриффита. Ты и есть капитан Банды Ястреба. Убийца ста человек... – Больше, – говорит Гатс, глядя на море. Подумав, зачем-то уточняет: – Намного больше. – Ты, конечно, не разрешишь нам пойти за тобой, да? Гатс хмыкает. Молчит. – И ты, разумеется, понимаешь, что мы на хую вертели твое разрешение? Исидро делает паузу, болтает ногами, и, не дождавшись ответа, воркующе добавляет: – И Ширке! И Каска! И даже Фарнеза! Гатс молчит. А потом выбрасывает руку вбок и сжимает пальцы на тощей мальчишечьей шее. – Я не для того нянчился с вами, чтобы смотреть, как Гриффитовы твари разматывают ваши кишки на мили вокруг. Исидро царапает его руку, напрягается, безуспешно пытаясь освободиться. А потом закатывает глаза и обмякает. Гатс стряхивает его на выгоревшую береговую траву и встает на ноги. Ему обещали открыть портал. Надо только забрать доспех. – На хую, Гатс, – шепчет у него за спиной Исидро, держать за покрытую синяками шею. Он лежит на спине, бессмысленно глядя в небо. Он успел, он дал фору всем остальным. Они уже собрались и ждут около портала. Ему нужно только подняться и бежать следом за Гатсом, но почему-то Исидро не может этого сделать – ноги тряпичные, и голова кружится. Наверно, поэтому Исидро грызет губы, чтоб не заплакать. Смерть сжимает свои челюсти, пережевывает – и приотпускает. Гатс приоткрывает единственный глаз, и сквозь заливающие его кровь и пот видит только какие-то мельтешащие тени, огни, черноту там, где должно было бы быть небо. В голове гудит, рев все нарастает и нарастает. – Он здесь! – смутно доносится до него. Вверх тормашками в поле зрения медленно вплывает лицо Исидро – чумазое, исцарапанное, покрытое дорожками пота. Почему-то у пацана трясутся губы так, словно он плачет. – Он здесь, и он жив! – голосит Исидро. – Сюда, Ширке, Каска, сюда все! Гатс, все кончено, кончено, ты убил его! Гатс осознает, что все еще стискивает пальцы железной руки на светлых волосах кого-то, кого все еще прижимает к груди, но не может заставить себя разжать руку. Не может пошевелиться. Не может дышать. Его тормошат, льют ему в опаленные губы воду. Пустое. Лицо Исидро расплывается перед его взглядом, отдаляется, растворяясь в кровавом мареве. – Гатс! – во все горло орет Исидро. Он сидит на руинах Фальконии, на дне кратера, оставшегося там, где Гатс в последний раз схватился с Гриффитом, и стирает с лица Гатса кровь, копоть и грязь. Глубоко вдыхает и прижимается ртом к губам Гатса, безуспешно пытаясь передать в его легкие немного жизни. Неуклюже надавливает на грудную клетку. Бьет Гатса по щекам, дышит ему в рот и снова с силой ударяет в грудину мальчишецким острым кулаком. И останавливается только тогда, когда Ширке отбрасывает его в сторону и раскидывает над Гатсом исцеляющий магический купол. Они встречаются спустя много лет. Гатс шагает в таверну, подныривает под притолку, мрачно обозревает мгновенно умолкший зал, и уже собирается кинуть хозяину мелкую монетку, как из-за дальнего, самого людного стола навстречу ему поднимается человек. Он худющий и долговязый, загорелый и коротко стриженный, с пиратской серьгой в одном ухе и шрамом через скулу, в железе и в коже. Он похож на Гамбино, с внезапным смятением думает Гатс, это все паршивое освещение и слепнущий глаз виноваты, ну вылитый же Гамбино в лучшие годы. Девки сыпятся с него гроздьями, гуляки-собутыльники, пришедшие послушать, как он пиздит про свои приключения, разочарованно отодвигаются, давая ему дорогу. А человек этот идет через трактир, прямо к Гатсу, кладет ему руки на плечи, дышит в лицо пивом, смотрит счастливым неверящим взглядом и вдруг прижимается лбом к покрытому старыми рубцами лбу Гатса. – Срань эльфийская, Гатс, – смеется он и пихает Гатса кулаком в плечо, как мальчишка. Еще, еще и еще. – Ты все еще жив. Где же ты был, старый мудак. Как же я рад, что ты вернулся. – Нет, – говорит Гатс. – Да. Исидро, уже раздетый, встает на четвереньки, прогибается в пояснице. У него худое длинное теловище без капли жира, одни жилы. Он оборачивается, смотрит с вызовом. – Господи, ну да, да, – говорит он через плечо. – Ну что тебе стоит. Я же знаю, ты делал это с тем длинноволосым педиком. Ты не чураешься этого. – Мало ли, с кем я делал, – огрызается Гатс. Он совсем не уверен. Исидро такой молодой, рядом с ним Гатс чувствует себя седой горой. Не будет ли это... – Я всегда этого хотел, – выпаливает Исидро. – Блядь, у меня стояло на даже на то, как ты дерешься. Давай же уже, сделаем это. Не заставляй меня драться с тобой, Гатс. Я уже давно не ребенок. Гатс придвигается к нему, кладет руку на жесткую тощую ягодицу. – Больше всего меня сейчас тянет наконец-то тебя выдрать, – честно говорит он. Исидро подается назад со сдавленным всхлипом. Его щеки и лоб краснеют. – Ну так сделай же это, мудила, – с трудом говорит он. – Сделай, прежде чем я тебя обниму. Потому что я пол жизни думаю о тебе, так ли велик твой хрен, как твой чертов огромный меч. И не делай вид, что ты не знал. Солнце светит сквозь затянутые бычьим пузырем окна рыбацкой лачуги. Стены завешаны сетями. Воняет солью и рыбой. – Уверен, что не заснешь там, дедуля? – хрипит Исидро, почти ложась щекой на нескобленные доски лачуги. – Уверен, что теперь и тебе есть, чему меня поучить, – ухмыляется Гатс. Он запрокидывает голову, закусывает губу, чувствуя себя непривычно – нет, не молодым, а живым, черт, живым же – нажимает Исидро на поясницу, заставляя его прогнуться еще больше. Мальчишка прав, он, в конце концов, давно вырос. Прошлое похоронено, будущего еще нет, а в настоящем... Исидро лягает его, и Гатс, будто очнувшись, толкается бедрами вперед.