Небезынтересное развитие событий

«Как иногда интересно складывается жизнь», — думала Эмма, подъезжая утром на место своей новой работы. «Захотелось вот тебе, Свон, молока на завтрак, и с чего, главное? Никогда его отдельно от кофе не пила. А тут прям невмоготу стало, Нил ушел за молочком, прямо в шесть утра, я еще тогда подумала, как это мило!» Эмма припарковала автомобиль, тяжело вздохнув, собрала сумку с документами, назначением и разработанными планами, над которыми корпела все воскресенье. «И тут этот звонок, какая-то Тамара… Будь она неладна… Непонятные обвинения, оскорбления, что я-де ношу ребенка от чужого мужчины! Я! Нил… Надеюсь, он никогда не забудет, как чемодан с его шмотьем летел с балкона», — Эмма поднималась по крыльцу школы. Внезапно очнувшись, Эмма вспомнила, что согласилась на эту работу для того, чтобы отбросить грустные мысли, уйти с головой в разработку новых проектов и забыть об этих ужасных отношениях с теперь уже бывшим мужем. Она поднималась по крыльцу, настроившись на рабочий лад, пристально разглядывая внешний вид школы, уже делая в уме пометки, что где нужно исправить, починить, цветы не мешало бы посадить, лавочки покрасить… От ее внимательных глаз не могла укрыться ни одна деталь, недаром она стала одним из самых востребованных учителей и директоров в таком молодом возрасте. Конечно, без связей не обошлось, но, по правде говоря, ее назначение было залуженным. Итак, новый директор, познакомившись с секретарем и назначив педсовет на послеобеденное время, сразу отправилась на уроки. Ее уверенная походка и величественный взгляд, прямая спина и сидящий идеально черный брючный костюм внушали уважение, а блестящие глаза и добрая улыбка выражали готовность выслушать каждого. Кстати сказать, белая рубашка и черный галстук всегда были любимыми атрибутами одежды Свон. Глубоко вздохнув, Эмма толкнула дверь аудитории. Она весь воскресный день думала, какое амплуа ей стоит выбрать для работы: строгая и требовательная, или добрая и милая? Не решив ничего конкретного, она решила действовать по обстоятельствам. А сейчас вдруг испугалась. У нее была потоковая лекция у параллели старшеклассников, и, когда она вошла, гул резко оборвался, и она почувстовала на себе настороженные взгляды около полусотни учеников, оценивающих ее. Уверенной рукой она закрыла дверь, подошла к столу и кивнула. — Так, давайте начнем. Еще пару секунд, рассаживайтесь, — Эмма восхищенно оглядела аудиторию, столы располагались рядами, каждый ряд был немного выше предыдущего, прямо как в университете. Таких лекториев, как она уже знала, было два, оба с микрофонами, как выяснилось позже, не работающими, с проекторами, находившимися в таком же состоянии, оба рассчитаны на потоковые лекции, в обоих занимались старшеклассники. — Доброе утро, пожалуйста, присаживайтесь. Меня зовут Эмма Свон, и я у вас буду вести литературу. Для начала обговорим некоторые моменты, — продолжала она уверенно, — прежде всего, основа наших занятий — это обсуждение, на лекциях я буду, что естественно, рассказывать вам теорию литературы, на занятиях отдельно мы будем с вами обсуждать прочитанное. Однако я должна вас предупредить, что эссе и всякого рода письменные работы мы будем писать достаточно часто, — по залу прокатился обреченный вздох, — ничего страшного, — Эмма улыбнулась, — темы хоть и будут у всех в основном разными, но интересными. Также хочу вам сообщить, что со среды… Дверь открылась. Эмма посмотрела на опоздавшего. Опоздавшую. Эмма запнулась. Эмма закашлялась. Эмме стало не хватать воздуха. В глазах потемнело. Она медленно опустилась на стул. Пыталась проморгаться. Пыталась собрать мысли в кучку. Пыталась продолжить. Тем временем дверь открылась и раздался неуверенный голос: — Здравствуйте, простите за опоздание, можно войти? И, не дожидаясь разрешения, Реджина вошла в аудиторию, быстро пробежала по лестнице и села рядом с Джефом, чувствуя, как сердце забилось в горле. Ткнула друга в бок, прошептала: — Это она, это она. — Кто? — не понял Джефферсон, — Вроде, она классная. — Это она, та волшебная девушка из бара… — еле слышно прошептала Миллс и уткнулась лбом в стол. А Джефферсон тем временем с возрастающим интересом продолжил слушать нового преподавателя. Её небольшое замешательство никто и не заметил, так как она довольно скоро снова встала и начала рассказывать про кружок дебатов, на которые может ходить каждый желающий, и только друг Редж заметил, какими растерянными стали глаза и какой дрожащий голос был у мисс Свон, однако спустя некоторое время и с этим она смогла совладать. А на Реджину было жалко смотреть, она вся сжалась в маленький комочек, руки дрожали, а о том, что она слушала лекцию, не могло быть и речи. Наконец Джеф не выдержал, сжал подрагивающие пальцы и прошептал: — Слушай, я же вижу, она тебе нравится. Так нравится, как никто до нее. Так за чем дело стало? — Ты что, умалишенный? — Да, конечно, но дело не в этом, — он хитро улыбнулся, — успокойся, потом поговорим, но уверяю тебя, она тоже волнуется, смотрит на тебя постоянно. Успокойся, малышка, все отлично. — Джеф, — простонала Миллс, — она же меня ненавидит… — Реджина, все потом, а сейчас возьми себя в руки, что ты пьяной лужицей потекла-то, ну. Миллс, глубоко вздохнув, поправила волосы, подарила успокаивающую улыбку другу и принялась слушать новую/старую знакомую. — А сейчас, — продолжала Свон, — я раздам вам листы, и попрошу написать следующее, — она раздавала бумагу и продолжала, — расскажите мне что-нибудь о себе, чем увлекаетесь, как относитесь к литературе. Что бы вы хотели от наших занятий, какие произведения разобрать, в общем, поведайте мне о себе и о своих литературных предпочтениях. Поток оживленно загудел. Виданное ли дело: спрашивают их мнение, хотят его учесть. — Разумеется, есть определенный план того, что мы должны пройти, но и на ваши пожелания, думаю, время мы найдем. Такая позиция, вообще вся вступительная речь, уверенный голос, хороший костюм и желание прислушаться к классу во многих вызвало уважение к новому директору и дети с удовольствием начали писать о себе, перечислять произведения. Реджина смотрела на свой лист и не знала, с чего начать. Обсудить хотелось так много всего, рассказать о себе… Она с удивлением заметила, что ей действительно хочется рассказать о себе, об испытаниях, выпавших на долю несчастной сиротки, о том как она по крупицам собирала себя и свою силу воли, как она каждый день заставляет себя быть человеком, радоваться жизни, работать над собой. Но вместо этого она написала всего три слова. А Эмма тем временем с любопытством разглядывала ее, не веря, что девушка из бара, говорившая такие умные и глубокие мысли, такая взрослая, такая мягкая, вдруг оказалась школьницей в порванных джинсах и красной клетчатой рубашке. Не верила, что та, кто успокаивала ее, несчастную, разбитую, та, кто дарила бесконечное число ободряющих улыбок — вдруг сидит у нее на уроке, еще девчонка! Озадаченность сменялась яростью и обратно, непонимание и обида накатывали на нее поочередно. Наконец, раздался звонок, и будущие выпускники зашевелились, сдавали работы, покидали аудиторию. Пока не осталась она. Эмма чувствовала ее присутствие и пристальный взгляд, собирала работы в стопку, пыталась успокоиться. Наконец, не выдержала. — Да как ты могла! Я верила тебе! — накинулась она, яростно сверкая глазами. — Что? Я! Да что я сделала? — Ты же несовершеннолетняя! Ученица! Господи Боже, я соблазнила свою собственную ученицу! Ты почему мне не сказала? — А ты мне почему не сказала? — Да я откуда могла знать? — А я? — Да ты вообще что в таких заведениях делала, малолетка? — Эмма, да ты хоть помнишь, что эта малолетка вытворяла с тобой ночью?! Эмма залилась краской, не в силах терпеть. — Да что ты себе позволяешь? Вон! Для тебя я мисс Свон, директор Свон, но никак не Эмма! И то, что было между нами — никому ни слова! Слышишь? Не смей никому рассказывать! — Я и не собиралась, вообще-то, я же не трепло, или ты не помнишь? Ты хоть что-нибудь вообще помнишь? А я - все, до мельчайших подробностей, это было что-то особенное, неповторимое, ты, твои глаза… Эмма отвернулась к окошку, оперлась руками о подоконник. — Не беспокойся, никто не узнает, — грустно добавила Реджина, — Мисс Свон. — голос мгновенно приобрел язвительные нотки. — Но неужели ты правда ничего не запомнила? — теперь уже горечь сквозь слезы. Реджина опустила голову, не дождавшись ответа, метнулась из класса, захлопнув дверь за собой, едва сдерживая слезы, уткнулась в грудь Джефа, поджидавшего ее в коридоре, разревелась. — Помню. Я все помню. И никогда не забуду. Свон медленно подошла ко столу, взяла работу Реджины. Развернула. Поняла, что сил у нее ни на что больше нет. «Не позвонила. Почему?»