Varulven

Needs dying all Hard night Feel you tight Crop the ire Cold child

Ганнибал всегда считал добродетель терпения самым ценным даром христианства человечеству. Себя же он причислял к тому узкому кругу людей, которые сумели отточить его до совершенства столь высокого, что оно стирало навязанные тесные рамки «добра и зла». До этого момента. Сейчас, в эту самую секунду, наблюдая за беспокойно спящим человеком, доктор Лектер с некоторым недоумением обнаружил, что терпения в нем становится непозволительно, нестерпимо мало. Он захотел сделать это сразу, как только увидел мальчишку. Приковать рассеянно блуждавший взгляд к себе, поймать в ловушку его мысли, витавшие в недоступных мирах и высотах. Задача казалась столь легкой, что вызванный ею интерес несколько удивлял. Располагать людей к себе несложно, если знаешь, как воздействовать на их разум. Когда лучше говорить, когда — молчать, когда — лишь слушать. Немного мастерства, немного игры, немного равнодушия и ‒ вуаля. Люди велики и счастливы со всей скоротечностью собственного века, неспособные увидеть и его рассвет, и закат, живущие в блаженном постоянстве солнечного света или зыбкого мерцания звезд. Им не дано постичь тоску бесцельного блуждания по миру, исхоженному вдоль и поперек, не несущему в себе ничего цельного, лишь одну сплошную разрозненность бытия. Прищурившись, Ганнибал склонился ниже над спящими Уиллом, не подозревавшим о чужом присутствии. Вероятно, мучимый жаром, он настежь распахнул балконную дверь, не подумав о том, какие неприятности это могло сулить одиноко живущему человеку. Который к тому же склонен к столь беспробудному сну. Бледное лицо, словно сошедшее с полотен Боттичелли, хранило на себе бремя тревоги и печать усталости; влажные кудри разметались по белой наволочке, едва соприкасаясь с темнотой разом застывшей, сошедшей с ума голодной ночи. Кровь кипела и бесновалась, подобно смеха ради посаженной на цепь собаке, которую издалека зовет горячо любимый хозяин. Она упирается, взрывает лапами землю, виснет на собственной цепи, словно решившись удушить саму себя, не скалится, лишь воет, стонет и по-своему, по-животному, визжит. В нем говорил голод. В нем говорил инстинкт. Они оставлены раздирать его разум в глубине душевной клетки, там, где он отвел им метровый клочок места, там, где они будут пожирать друг друга до скончания веков. На мгновение отпустив самоконтроль, Ганнибал навис над Уиллом, упершись ладонями в покрывало рядом с его плечами; тонкие губы застыли напротив совершенно беззащитного горла. Одно движение, один укус ‒ и жизнь покинет это тело столь быстро, что человек не успеет ничего понять. Теплое дыхание обдало кожу спящего мужчины, заставив ее покрыться мурашками; Грэм нахмурился и тихо вздохнул. Его ресницы задрожали, но не разрушили сеть спасительного сна. Если бы Уилл сейчас открыл глаза, Ганнибал не раздумывая убил бы его. Но человек спал так невинно, не чувствуя и не боясь притаившейся рядом угрозы. Зверя. В отличие от пса, учуявшего его истинную форму еще до появления и сейчас забившегося в угол, не издавая ни звука. Умный мальчик. Голова слегка кружится от запаха, тянущего за собой воспоминания. Снег и… Кровь. Ягоды алой смоковницы на талом льду; вода и засыпавшая земля, укрытая опавшими листья; живое в скорлупе мертвого. Охота в чертогах бескрайнего леса. Этот ребенок пах солнечной пылью и пока еще не рожденной любовью. Позволяя себе легкую несдержанность, Лектер коснулся чужого горячего лба своим, ощутив всепоглощающее спокойствие.

Семья. Дом.

ДОБЫЧА.

Где-то в груди заклокотал сдержанный смех. Даже его инстинкты запутались. Убить его? Защищать его? Съесть его? На сегодня было достаточно. Ганнибал отстранился, но Уилл, будто почувствовав его желание, изогнулся во сне, потянувшись к уходящему мужчине. Доктор слабо улыбнулся, коснувшись кончиками пальцев спутанных кудрей и горячей щеки. Едва он ступил на площадку балкона, как пес вышел из своего укрытия и засеменил к постели хозяина, уткнувшись ему в ладонь. Влажный, мягкий язык коснулся костяшек, и в какой-то момент Ганнибал был готов поклясться, что ретривер победно глянул в его сторону, после чего вольготно забрался на свободную половину кровати, подкопав под себя одеяло и прижавшись к боку Уилла. Мужчина отреагировал моментально, не просыпаясь: широкая ладонь опустилась на холку пса, приобняв его. Моргнув влажными, карими глазами, собака зажмурилась. Лектер беззвучно хмыкнул, испытав спонтанное раздражение. Возможно, этот пес был слишком умным.

***

На следующий день Уилл первым делом обратился в деканат, ведомый лишь усилившимся за ночь желанием дозвониться до Эбигейл. Неизвестность сводила с ума, особенно после скорбного и страшного сообщения о смерти ее подруги. Они ведь делили одну комнату… Знает ли Хоббс о том, что случилось? Несмотря на красноречивую и прямо указывающую ответ картину с келпи, преподаватель продолжал тщетно надеяться на обратное. Сейчас он был бы рад любой информации. Грэм так думал и свято в это верил. Однако, когда миссис Уэбстер строго взглянула на него из-за прямоугольных стекол своих очков, Уилл в своей радости усомнился. Миссис Кэтрин Уэбстер было за шестьдесят, однако те, кто ее не знал, едва ли давали пятьдесят. Она прекрасно выглядела, несмотря на то что не пользовалось, по мнению мужской части колледжа, никакой косметикой. Женщина даже не стеснялась своей седины — длинные белоснежные волосы всегда были уложены в элегантную высокую прическу. Одевалась она довольно старомодно, вела себя так же, но, проработав здесь больше сорока лет, стала чем-то вроде местного символа и талисмана. Боялись ее не меньше, чем уважали. — Я понимаю, что Вы, мистер Грэм, временный гость в наших пенатах, однако меня прямо-таки изумляет Ваша невнимательность, — она поправила очки и укоризненно поджала губы. — Возможно, Вы не смотрите телевизор, и, признаюсь, я подобное даже поощряю, однако не читать газет и не смотреть вокруг — это просто за гранью, Уильям. Уилла передернуло. — И даже если так, уж интересоваться происходящим на работе стоит. Вы не взглянули на стенд? — увидев полнейшее непонимание во взгляде своего коллеги, женщина изменилась в лице. Когда она заговорила вновь, ее голос звучал не холодно, а очень обеспокоенно и печально. — Эбигейл пропала, мистер Грэм. Ее родители официально заявили в полицию об исчезновении дочери. После… После случившегося с мисс Джеймс это страшный удар и… — она сглотнула, — офицеры собирают волонтеров на поиски. Неужели Вы не заметили ни одной листовки?.. Сознание Уилла после этих слов будто отключилось. Он совсем не помнил, как попрощался с миссис Уэбстер, как вышел из ее кабинета. Проведенная им лекция, возвращение домой — все вылетело из головы.

***

К волонтерскому движению мужчина присоединился сразу же. Он ждал визита полицейских, ждал закономерных вопросов, однако ничего из этого не последовало. Объяснение подобному нашлось лишь одно — никто из гостей вечеринки не видел, как он уходил с Эбигейл, а значит, не могло быть лишних подозрений. Если бы Уилл мог помочь хоть чем-нибудь, то сделал бы это в первую очередь, однако ни номера машины, увезшей Эбигейл, ни ее марки, даже ее цвет Грэм вспомнить был не в состоянии. Результат отсутствовал. Хоббс будто канула в воду. Исчезла, словно ее и не было. Ни одной записки. Ничего. А ее лучшая подруга и соседка жестоко убита. Будто кто-то сжег края всех нитей. И даже с учетом того, что побег подростков из дома — не такая уж большая редкость, в свете недавних событий это обретало слишком тяжелые, мрачные перспективы. В следующий четверг Уилл позвонил доктору Лектеру. — Здравствуй, Уилл, — Ганнибал незамедлительно поднял трубку, несмотря на ранний час. Хотя Грэм мог представить, как доктор готовит экстравагантный, потрясающий завтрак, вряд ли отличающийся своим качеством от ужина. — Здравствуй, — мужчина сделал небольшую паузу, собираясь с мыслями. — Боюсь, что сегодняшний ужин мне придется отменить. — Могу я узнать, в чем причина? — в голосе Лектера не чувствовалось обиды или раздражения. — Сегодня похороны, — слова слетели с уст сами, и Уилл слегка поморщился: они отвратительно звучали. — Я должен присутствовать на них. Пауза. — Это дорогой для тебя человек?.. — Моя студентка. Молчание. — Мои соболезнования, Уилл. — Спасибо, доктор Лектер. — Если ты позволишь, — голос Ганнибала был очень тих, — я разделю этот траур с тобой. Грэм хотел отказаться, однако что-то внутри него желало его присутствия рядом. — Я буду благодарен, — устало выдохнул он и опустошенно закрыл лицо рукой.

***

День выдался на редкость теплый, будто земля решила подарить навечно уходящей последнюю частичку давно прошедшего лета, всего на несколько часов. Солнце пряталось за рваными краями облаков, а с востока медленно надвигался грозовой фронт, уже накрывший далекую кромку неба своим сизо-черным крылом. Кладбище. С его непередаваемым, пугающим и в чем-то притягательным ощущением упадка. Поздняя осень в вихре своих тусклых нарядов. Уилл не чувствовал ни холода, ни тепла и совершенно потерял ощущение времени в окружающей реальности. Казалось, двигался лишь воздух ‒ трепетом сухого ветра. Он приподнимал жухлые желто-медные листья осины и безжалостно бросал их под каблуки людей; тонкие прожилки легко переламывались, перемалывались от прикосновения подошв. Присутствие доктора Лектера вселяло странную уверенность и спокойствие, притупляло тревогу и страх. Другие люди не обращали на него внимания — их было слишком много. Некоторых преподаватель знал: его коллеги, студенты, напоминавшие осиротевшую стайку птенцов. Они жались ближе друг к другу; девушки тихо плакали, обнимаясь, юноши потупили взгляды. Алана стояла рядом с ними, с детьми, не отходя от них ни на шаг, подбирала верные, нужные слова утешения. Уилл и Ганнибал стояли поодаль, за спинами людей. От плача сгорбившейся, скрюченной от горя матери кровь застывала в жилах и боль ввинчивалась в грудь. Болезненность огненных всполохов чужих чувств тревожила сердце; тонкий, медленно ржавеющий багрянец вороха листьев, притаившихся меж черных кривых корней, казался разлитой на алтаре кровью. Она едва вздымалась вверх, влекомая дыханьем ветра, но бессильная последовать за ним. Погребение. Земля, пахнущая тленом и старыми костями. Кровь собирается в чаши. Кровь — для того, чтобы пролить ее. Она окрасит безликий мир и сделает его навечно, бесконечно прекрасным… Неизъяснимую, грубую, нагую красоту такого мира может понять лишь слепец. Или сумасшедший. Кто же тогда он?.. Грэм чувствовал себя одним из этих сорванных с ветки листьев, потерявшийся в осенней боли и помешательстве. Он вздрогнул, когда теплая даже сквозь кожу перчаток ладонь коснулась его плеча. — Боль пройдет быстро, — тихо, так, чтобы слышал лишь Уилл, произнес Ганнибал. — Она станет ослепительно-сильной, но за ней последует облегчение. Впусти в себя боль, дай ей пронзить каждую клетку твоего тела. Она никогда не уходит голодной. И никогда не уходит ни с чем. Священник читал последнюю проповедь, а Уилл слышал лишь монотонный, живой и теплый голос, голос, согревавший его дыханием. От плеча, которого касался доктор, волнами расходился жар, он прокатывался по телу, достигая пят, и возвращался назад. Мужчина весь сосредоточился на этом тихом, бархатном звуке, едва вслушиваясь в смысл произносимых им слов. Он не почувствовал, когда стали падать первые тяжелые капли, не услышал, как с тугим звуком распахнулся над головой непроницаемо-черный зонт. Слепой дождь. Ливень сквозь солнце. — Боль иногда помогает. Прижженная рана перестает кровоточить и гнить. Молитва людей разбивалась внутри сознания пеной морской волны. Вода окружала черный крест, из-под нее тянулись ладони утопленницы. Безмолвная мольба. Просьба, которую никто не услышит. Гроб не открыли для прощания, но Уилл уже видел ее труп во снах. Мертвого бесполезно спасать… Когда Уилл увидел у дерева прозрачную, почти эфемерную фигурку, то едва не сорвался на бег. Прищурился, присмотрелся. Эбигейл?.. Они опускали гроб. Миссис Джеймс по-звериному взвыла, бросаясь в черную яму. — Я не уйду! Я останусь с ней, я буду со своей девочкой!.. — Дорогая, что же ты… — растерянно зашептал ее муж, протягивая к супруге руки. Мужчины поспешили к ним, Ганнибал был в их числе, а Уилл никак не мог побороть оторопь. Плач со всех сторон, крики ‒ все сливалось в многоголосый стон. — Пожалуйста, миссис Джеймс, дайте мне руку… Грэм сделал несколько шагов назад, отходя от толпы. Эбигейл наблюдала молча, Уилл видел, как ветер трепал края ее совершенно черного плаща. Она бы пришла попрощаться со своей подругой. Во что бы то ни стало. Она бы обязательно пришла, даже безмолвствуя. Мужчина ускорился, чувствуя свое сердцебиение на уровне горла. Он спешил к ней, к застывшей девушке, и не заметил, как перешел на бег. Эбигейл могла бы сойти за призрака. Уилл хотел позвать ее, но не смог выдавить из себя ни звука. Эбби. Эбби… Когда кто-то схватил его за плечи, пытаясь остановить, Грэм толкнул его не глядя, со всей силы. — Уилл, тебе нужно успокоиться. — Там Эбигейл, — рыкнул мужчина, делая шаг, но его вновь развернули, не давая идти. — Черт возьми, там же Эбигейл! Отпусти меня, — собственный голос напоминал ему неразборчивое шипение. Он вновь толкнул человека, которым оказался Ганнибал, но тот не шелохнулся. — Там никого нет, Уилл. Грэм обернулся. Она все еще стояла там. Может быть, ей нужна помощь? Может быть, ей… — Она там! — Там. Никого. Нет, — по слогам произнес доктор Лектер. Дождь рисовал на его лице почти симметричные дорожки, капли срывались с ресниц и губ. — У тебя жар. — Пусти меня. Чужие руки казались раскаленным железом. Ганнибал послушно опустил их, а после сделал шаг к Уиллу. Всего лишь один шаг, но Грэм инстинктивно попятился, чувствуя почти первобытный ужас. Ноги стали ватными, непослушными; мгла медленно заволокла взгляд, но даже сквозь это густое, вязкое марево мужчина по-прежнему видел ее. Отчетливо. Эбигейл жива. С этой мыслью его сознание погрузилось во тьму.