А мы не ангелы, парень.

      — Я тебе говорю, настоящие! — Тимон бьет себя в грудь и старается выглядеть убедительно. — Нас-то-я-щи-е, чтоб я сдох!       Его собеседник недоверчиво щурит глаза и перебирает в руках наручные часы, к которым присматривается уже минут пятнадцать, чем почти доводит Тимона до тихого бешенства.       — Откуда настоящие фирменные часы у кого-то типа тебя? Украл, подделал?       Тимон рычит сквозь зубы, но не сдается. Уж кто-кто, а он уболтает даже немого, поэтому, набрав побольше воздуха, он задвигает речь о покойном дедушке и его наследстве, о нелегкой студенческой судьбе и нехватке денег на обучение, показывает мозоли на пальцах и делает глаза небезызвестного котика. Покупатель бросает «если что — найду и заставлю эти самые часы сожрать» и кладет Тимону в ладонь деньги. Тимон рассыпается в поклонах и благодарности, и тут же сбегает с «точки» — мало ли, правда найдет, зубы свои нужны, на вставные денег нет.       В городе осень, и уже довольно прохладно; Тимон застегивает молнию на джинсовой жилетке и ежится, потому что футболка не греет ни разу, а теплые вещи еще не пришли почтой. Ветер метет по улицам пыль и мусор, деревья стоят лысые и понурые, и Тимон в своей желтой футболке и красных джинсах, с рыжими растрепанными волосами выглядит на этом фоне донельзя нелепо, даже порой раздражая прохожих. Но ему наплевать, он прячет уши в наушники и опрометью несется домой — сегодня они даже нормально поедят, как люди.       — Мой друг! — Тимон с грохотом распахивает двери небольшой однушки, и, пританцовывая, проходит в комнату, где спотыкается об оставшиеся со вчерашнего дня коробки для еды, и приземляется точнехонько мордой в ободранный диван. — Убрался бы хоть, все равно дома сидишь…       Ворчит ровно три секунды, после чего как ни в чем ни бывало вскакивает и подбирает мусор, сваливает все в большой пакет и одним прыжком оказывается рядом с компьютером, где ничего не слышащий из-за наушников Пумба строчит одному ему понятный код. Тимон оттягивает один наушник и орет громкое:       — Прием, земля!       Пумба вздрагивает и устало смотрит на друга, присматривается, будто видит впервые. Несколько раз моргает и трет глаза.       — Не ори…       — Опять часа три сидел, не разгибаясь? — тянет Тимон, танцующим шагом шествуя на кухню и напевая что-то под нос. — Ослепнешь, что я буду делать?       — О, можно купить собаку-поводыря, или выучить все пути на улице заранее, или…       Пумба перебирает варианты, развернувшись на компьютерном стуле в сторону кухни, но Тимон слушает вполуха, колдуя над оставшимися в холодильнике продуктами, выуживает последние несколько картофелин и пачку майонеза, и комната вскоре наполняется ароматными запахами. Тимон, может быть, не повар от бога, но в специях толк знает — а их у него полный шкаф, самых-самых разных, способных самое простое блюдо превратить во что-то оригинальное. Пумба вдыхает запах и встает, разминая затекшие от долгого сидения мышцы. Он под два метра ростом, шире Тимона раза в три в плечах и вообще напоминает шкаф, хотя добрее него Тимон не встречал никого за свою жизнь. Пумба домосед и вообще выходит очень редко, зато он умнее, по мнению Тимона, чем все университетские профессора все вместе, знает компьютер на все сто и может писать программы, которые никто не в силах взломать.       Они вдвоем — отверженные, как сами себя называют, никому не нужны, но и им никто не нужен, пока есть чем платить за жилье, конечно, Тимону еще за учебу платить, чтобы матушкино сердце не болело, а житье в чужом, абсолютно новом городе едва не сломило его в самом начале.       Они встретились где-то на пыльном вокзале, оба почти без денег и контактов в городе, Тимон тогда еще шуганулся и попросил не отбирать его последние деньги, а Пумба добродушно рассмеялся и спросил, нет ли сигарет. Сигареты были, но через пару месяцев пришлось бросать — стоили они, как целый килограмм хорошей картошки. Каким-то образом нашли себе угол, думая разобраться за пару недель и разъехаться, а уже через пару дней поняли, что оба нашли родственную душу, идеального друга и товарища.       И так идет уже второй год, и квартира — все та же однушка, обвешанная плакатами и чертежами, стикерами с цитатами и старыми планами, и они двое — тоже все те же. Обычные, перебивающиеся чем попало молодые люди, пытающиеся встать на ноги в чужом месте.       ***       Симба лишений не знает. У Симбы частный дом, хорошие обеспеченные родители, четырехразовое питание и новенький красивый телефон.       Симба счастлив.       Отец берет его на работу не часто, и каждый такой день для Симбы как праздник. Ему почти двенадцать, и он мечтает когда-нибудь стать таким же, как отец, унаследовать компанию и семейное дело.       Муфаса, отец Симбы, человек строгий, но любящий. А еще красивый и сильный. Его и персонал любит, и клиенты, и все-все-все. Дядя Скар, брат Муфасы, нравится не всем, в основном из-за поведения и страстного желания сместить брата. А еще из-за странного окружения, больше похожего на свору гиен, что не гнушаются даже падалью.       Однажды дядя Скар говорит, что у Муфасы есть подарок. Особый, к дню рождения, надо только подождать в определенном месте, и Симба радостно идет за дядей, держа его за руку. Он весь такой нарядный и радостный, рыжий от природы, улыбается постоянно, не подозревая совершенно, что держит за руку сейчас свою возможную смерть.       Скар оставляет Симбу где-то в темном месте, говорит не бояться и не уходить, а сам скрывается в тени, и пока Симба читает новости от друзей в соцсети, звонит Муфасе.       Муфаса приезжает вовремя. Ровно тогда, когда троица недоброжелательно выглядящих человек выходят из подворотни, блестя ножами-бабочками и почти набрасываясь на Симбу. Муфаса откидывает сына в сторону и принимает все удары на себя, хрипит и стонет от боли, но дерется, как лев. Но ударов слишком много, а убийцы — жестоки. Симба не смотрит на него, бежит, бежит и не оглядывается, зовет на помощь, но вокруг — никого. Скар довольно и безумно скалится из-за угла, вытирает влажной салфеткой кровь с рук и бежит за ним, догоняет, успокаивает, гладит по голове.       — Симба… Что же ты наделал… — шепчет, почти натурально плачет. — Твой отец… Умер.       Симба всхлипывает.       — И ты в этом виноват… Ах, а что скажет мама?       Симба цепляется в чужой рукав и с надеждой спрашивает:       — И что мне делать?..       Скар вздыхает и наклоняется к него лицу. Победно сжимает в карманах кулаки.       — Бежать, Симба. Так далеко, где никто тебя не найдет.       И Симба срывается, пытается остановить слезы, бежит, куда глаза глядят, не слыша преследования и не понимая, что случайный полицейский, проходящий мимо, спасает его от участи отца — тормозит троих «подозрительных личностей», и те в итоге говорят Скару, что ребенок тоже мертв. Сгинул в реке, не вынеся вины.       Денег в кармане хватает Симбе на билет на электричку в один конец, и он едет, едет, едет, пока машинист не произносит «конечная». Выходит и смотрит на улицы промозглого города, понимает, что не выживет один, но назад возвращаться не желает.       Симбе ровно двенадцать, и жизнь его начинает медленно идти под откос.       ***       Тимон, на самом деле, не очень любит детей. Они для него слишком шумные и слишком веселые, он завидует им страшной завистью и хочет вернуться в детство, только не в то, в котором был сам. О своем детстве он особо вспоминать не любит, и мало что рассказывал даже Пумбе.       Поэтому, когда Тимон слышит возле дома крики детской драки, а он только-только лег вздремнуть, ему сразу же хочется схватиться за тапочек, и в лучших традициях его матушки разогнать вандалов по домам. Это он, собственно, и делает, а Пумба широко шагает следом, специально, мало ли детвора наглая и полезет в драку в ответ.       — Хватит, вашу мать, орать! — рявкает Тимон выходя из подъезда, угрожающе тряся тапочком в руке. Толпа мальчишек лет так по тринадцать его, конечно, игнорирует, но вид хмурого Пумбы за спиной Тимона тут же заставляет их испугано дернуться и под шепот «шухер!» скрыться со двора.       — Хахах, видал, как я их?! Вот же маленькие сволочи…       И Тимон уже гордо разворачивается, планируя дальше спать без задних ног, когда Пумба дергает его за рукав и тычет пальцем куда-то вперед.       — Смотри, кажется, там парнишка…       — Да и наплевать, — вытряхивает руку из пальцев Пумбы Тимон. — Детская драка, не знаешь что ли? Сегодня ты им друг, а завтра они бьют тебя и бросают валяться и жрать пыль.       — Но он не поднимается…       — Поднимется…       — Но, Тимон!       Тимон хватается за голову и разворачивается. Там, где только что стояла толпа мальчишек, и правда лежал один из таких же, только подозрительно хорошо одетый и какой-то… Не такой для этих мест.       Ясно, почему его побили, думает Тимон и усмехается. Никто не любит тех, кто чем-то выделяется. У парнишки даже шансов не было отбиться от своры, слишком их было много.       — Господи, я об этом точно еще пожалею… — Тимон трет виски и закатывает глаза, отворачивается и быстрым шагом идет обратно. — Что стоишь, не видишь, ребенку помощь нужна? Тащи его к нам, блин.       Пумба радостно улыбается и осторожно подхватывает мальчишку на руки. Тот не реагирует, и Пумба уже готов звонить в скорую, но, когда они заходят в квартиру и укладывают его на диван — жмурится и открывает глаза.       — Где я? — спрашивает он и осматривает комнатенку. — И кто вы?       — В Раю, а мы — ангелы, — фыркает Тимон, садясь на корточки напротив. Видя, что мальчишка не догоняет, вздыхает. — Мы нашли тебя побитым и притащили к себе, чтобы ты там не помер. Такое объяснение сойдет, малец?       — Тимон! — недовольно шикает Пумба, грузно усаживаясь рядом. — Как ты?       Мальчишка выглядит так, будто ему совершенно наплевать, что он оказался дома у незнакомых людей, что они, вообще-то, могут быть далеко не добропорядочными, и хрен пойми, что могут сделать. Но вместо паники и просьбы отвести к родителям, он выдает лишь:       — Спасибо. Я, наверное, пойду.       И встает, хотя ноги явно держат его плохо, он бледный как призрак и с синяками-ссадинами. И вид такой, будто сейчас заплачет.       — Стой-стой-стой, куда?! — подскакивает Пумба и преграждает ему путь. — Дай хотя бы царапины обработать…       Мальчишка усмехается. Совсем не как ребенок.       — Не стоит.       И у Пумбы, двухметрового и с трехдневной щетиной, от этой усмешки пробегают по телу мурашки. Руки опускаются, и он уже готов пропустить мальчишку на выход, как Тимон, наконец, перестает делать вид, что его тут нет.       — Так, малец, дай-ка я кое-что проясню. Мы не матери Терезы, не ангелы, и не благотворительный фонд, и мне, вообще плевать, кто ты и что ты, но все же мы — люди, и бросить ребенка побитым и, что самое хреновое, с выражением лица, будто кто-то умер, мы не можем. Так что сиди на заднице ровно и позволь Пумбе тебя подлатать, а то он же расплачется сейчас.       Взгляд у мальчишки меняется на удивленно-недоверчивый, но он садится на место и протягивает саднящую руку, которую немного больно сгибать. Пумба бережно ощупывает ее, а затем тянется за аптечкой; мальчишка отмечает про себя размеры квартиры и чуть улыбается над тем, что такому большому человеку как Пумба можно просто куда потянуться и что-то достать.       Тимон наблюдает за всем этим, и отчего-то вспоминает слова Пумбы о том, как бы он хотел себе младшего брата. Вспоминает и закрывает глаза, морщась. Младшие братья — это геморрой. Знает это, как младший брат.       — Как тебя хоть зовут-то? — спрашивает Тимон, все так же не открывая глаз.       Мальчишка смотрит куда-то в пол грустным взглядом и тихо произносит:       — Симба.       — А я Пумба! А там — Тимон. Приятно познакомиться, — Пумба улыбается во весь рот, и Тимон даже рад, что они подобрали мелкого — таким друга он не видел очень давно. — Симба… А что у тебя случилось? Беда какая? И где родители?       Симба кусает губу и отводит взгляд.       — Я не хочу об этом говорить…       — Ну, а нам неохота слушать! — смеется Тимон, ловя недовольный взгляд Пумбы. — Прошлое — фигня. Даже если что-то случилось, надо смотреть только вперед. Хакуна Матата, дружок.       — Тимон прав! — поддакивает и кивает Пумба. — Даже если все плохо, и ничего не исправить — улыбнись, легче станет. Ну, давай же.       Симба хмыкает, понятия не имеет, что значили те два странных слова, но улыбка у Пумбы слишком заразительная, чтобы не улыбнуться самому, Симба сам не замечает, как ползут вверх уголки губ. А потом чувствует, как совсем чуть-чуть, но ему становится легче, и пара камешков упала с той горы вины, что лежит на его сердце.       И Симба придумывает историю. Историю о жестоком отце, который выгнал его из дома, историю о том, что у него больше никого нет и некуда податься. Ему самому противно от этого, но рассказать правду он не может. Да и что сказать? Что явился убийцей дорогого любимого папы? Симба врет, и под конец истории уже плачет, потому что, несмотря ни на что — ему всего двенадцать, он простой ребенок с непростой судьбой.       Пумба уже сам шмыгает носом, и даже Тимон удивленно разинул рот. Они переглядываются, а потом Тимон со вздохом дает Пумбе отмашку — знает уже, что тот хочет сказать, так пусть говорит.       — Можешь на какое-то время остаться у нас… — предлагает Пумба, краем глаза наблюдая, как ритмично бьется головой о косяк Тимон, приговаривая «я об этом пожалею». Но Пумба знает — Тимон добрый. Тимон не бросит ребенка на улице.       Симба трет заплаканные глаза, благодарит, а через несколько минут уже сопит на диване, потому что день был долгим и тяжелым.       Тимон заваривает кофе из пакетика и падает на стул, рычит что-то в кружку и хватается ладонью за голову. Он не знает, что делать.       — Пумба… Это — ребенок. У нас просто нет ни денег, ни времени его долго содержать. Ну, побудет он тут пару дней, и что? Потом придется вести его в полицию. Там его, скорее всего, вернут домой, откуда он опять сбежит. А те, кто сбегают — хорошо не заканчивают… — Тимон делает большой глоток и морщится — забыл добавить еще сахара. — Я знаю, что ты бы его навсегда оставил. По глазам твоим вижу. Но ты и сам понимаешь…       — Тимон, — останавливает его друг, в один присест выпивая всю кружку горячего кофе. — Я знаю. Просто… Давай подумаем об этом, когда придет время. Пожалуйста.       Тимон вздыхает и пожимает плечами — ради друга он готов потерпеть лишнего соседа, тем более, что немного денег за этот месяц они скопили, могут потратить на хорошее дело.       Симба на диване съеживается под тонким одеялом. В его снах — хрип отца и смех гиен. А когда он просыпается, то твердо решает начать все сначала. Забыть, кто он, оставить от себя только имя и больше ничего.       Тимон предполагал, что мальчишка пробудет у них неделю, ну может быть две.       На шесть лет он ну никак не рассчитывал, но черта с два будет на это жаловаться.