Не отвечай

— Ты меня хочешь. — Я тебя хочу.

Грины — образцовая семья. Он адвокат по семейным делам, она бухгалтер. Двое детей, мальчик и девочка. Золотой набор, счастливый билет. Недурная квартирка на побережье Гудзона. Видно, адвокат он не добросовестный, а она считает не в кассу, но не Килгрейву жаловаться — два этажа роскоши и Маккалан в баре. Ей бы понравилось. — Глубже. Он тряпка. Высокий, узкоплечий, с дряблым животом и задом. Зажравшийся, узколобый дегенерат, побирающийся на разводах молодых ублюдков, отпрысков хоть сколько-нибудь состоятельных родителей, пошедших под венец по пьяни или по залёту — убожество, живущее за счёт убожеств. По утрам заглатывает яичницу с беконом, заливает сладким кофе и целует жирными губами жену. Грубо сжимает ягодицы отёкшими пальцами, шепчет на ухо тошнотворные непристойности и уезжает. С облегчением стягивает обручальное кольцо, прячет его в бардачок огромного Мерседеса, расстёгивает верхнюю пуговицу рубашки и прыскает спреем — освежителем полости рта со вкусом мяты. Слишком усердно. — Ещё. Она невысокая, слегка полноватая, но весьма миловидная — красивая грудь, большие глаза и очень умелый рот. Волосы светлые, сами не вьются. Закручивает их каждое утро на бигуди, встаёт на час раньше, лишь бы предстать перед раздобревшим от хорошей жизни мужем в благопристойном виде. Тратит тысячи баксов на косметологов и визажистов, ест меньше, чем хочется и горстями заглатывает БАДы — старается похудеть и не знает, что у омерзительного суженного две любовницы. Обе его секретарши, одна рыжая, другая брюнетка, по пятьдесят килограммов каждая. Он трахается с ними по очереди, не подозревает, что одна о другой знает и деньги от продажи подаренных им безвкусных побрякушек те делят пополам. Сообразительные сучки. — Глотай. Дочери пятнадцать. Тощая, в очках, носит лосины и безразмерные свитера. Никогда не убирает волосы с лица и не улыбается — стесняется брекетов и плоской груди. Слушает тяжёлый металл, смотрит сопливые мелодрамы, тайком клеит в дневник фотографии Чейса Кроуфорда и громко вещает о независимости, свободе от ушлых стереотипов и шовинистических лозунгов. Прячет под подушкой японскую мангу и ждёт тонконогого принца на белом коне. Позвать её сейчас или пусть разочаруется в жизни позже? — Оближи. Сыну двенадцать. Играет в футбол, красуется перед малолетними дурочками формальной мускулатурой и прогуливает уроки. Вряд ли парню грозит академическое будущее, Нобель или хотя бы колледж, но, вероятно, дряблый живот и зад — это не про него. Дурной пример — наука. — Умница. А теперь умойся и… — по ту сторону двери звенят ключи, замок дважды щёлкает, и Килгрейв с несколько секунд думает устроить тряпке-адвокату представление: он, его жена и секс. Прямо здесь, на кухонной столешнице. Быстро, грязно, громко, без обязательств и по обоюдному согласию. Так, чтобы дерево скрипело под её пальцами, рот открывался в беззвучном крике, грудь вздымалась часто, рвано, чёрные локоны липли к вспотевшей коже, тёмные глаза смотрели из-под прикрытых век жарко, горячо, будто бы действительно страстно, ногти впивались в кожу, оставляя багровые метки, губы шептали еле слышно его имя, а сердце билось неистово, судорожно сжимаясь и моля — отпустить и не отпускать. Так, чтобы она льнула к нему всем телом, запрокидывала голову, обнажала тонкую, длинную, беззащитно хрупкую шею, подставлялась под поцелуи, дышала шумно, влажно и отдавалась — не телом. Душой.

— Ты хочешь меня. — Я хочу тебя.

Боже. —…и иди спать. Волосы у Сьюзан Грин светлые, глаза водянисто-голубые, а взгляд пустой и покорный. Не как у неё. Она поднимается с колен, невозмутимо вытирает губы и послушно уходит в ванную, игнорируя хлопнувшую входную дверь и громкий оклик вышедшей из комнаты дочери. — Мам! — та зовёт мать, переступая через порог кухни, вопросительно смотрит на Кевина, словно впервые замечая его в доме и не зная, стоит ли поздороваться или позвать на помощь. Ну же, девочка, что говорит тебе разум? Мне можно доверять? Ты хочешь доверять? — Вы… Килгрейв хмурится, раздражённо дёргает бровью и застёгивает ширинку. — Иди делай уроки, — командует он и даже не следит за мелкой взглядом. Она не может сопротивляться. Никто не может сопротивляться. Никто не пробует сопротивляться. Никто, кроме… — Милая Сью только что мне отсосала, — говорит он, смотря в глаза зашедшему Ричарду. Ему не подходит его имя, коричневый свитер и высокие брюки. Ему не подходит его жизнь, он не справляется с ролью и мужа, и отца. Он слабохарактерное ничтожество — злость в его глазах загорается и тут же гаснет. — Ей понравилось, а ты ничего не имеешь против. — Я ничего не имею против, — словно эхо повторяет Грин. — Вот видишь, — Килгрейв тянет губы в улыбке и поднимается со стула. — Так намного проще. Застёгивает пиджак, стряхивает с плеч несуществующую пыль и подхватывает с журнального столика ключи от машины. — А сейчас иди в ванную. Поцелуй жену, будто бы тебе не противно, трахни её так, словно этого хочешь и… — оборачивается на пороге, морщится и говорит через силу: — И подай на развод. Честное слово, Грин, жалкое зрелище. Грины — чертовски унылая семья. Он адвокат по семейным делам, она бухгалтер. Он чавкает, забывает побриться, переедает, берёт взятки и изменяет жене. Она неуверена в себе, не красива и не уродлива, сутками просиживает за финансовыми отчётами и начисто лишена гордости. Забытые дети, безвкусная машина, отполированная до блеска, словно нежилая квартира, не стоящая тех денег, что они за неё платят, и единственная радость — Маккалан в баре. Она была бы в ужасе. — Перестань. Думать. О ней. Почему-то это никогда не работает на самом себе.

— Ты меня хочешь?.. Не отвечай.