Не отвечай

— Он мне изменяет. Тридцать пять процентов клиентов Джессики начинают именно с этого. Одни восклицают это с порога, другие с несколько минут мечутся по офису, заламывая пальцы и драматично шмыгая носом, третьи излагают проблему таким тоном, словно в измене виновата сама Джонс, падают в кресло напротив и залпом опрокидывают в себя стакан виски. Её стакан. С первыми, как правило, удаётся разобраться быстро — они суетливо рассказывают, как именно пришли к этому выводу, истерично пересказывают прочитанные в телефоне мужа, парня или любовника смс-сообщения, тут же называют имя подозреваемой, трясущимися руками выкладывают на стол конверт с деньгами и только на пороге оборачиваются и вдруг, совершенно неожиданно, спрашивают, может ли быть так, что всё это им привиделось, а их возлюбленный — кристально чист. Вторые говорят неохотно и неуверенно, демонстративно утирают слёзы бумажными платками, аргументов в пользу своей правоты обыкновенно не имеют и скорее спрашивают, нежели утверждают. Обижаются при попытке что-либо уточнить и огрызаются, стоит озвучить их собственные страхи. Третьи нравятся Джессике меньше всех прочих, но дело, пожалуй, здесь только в стакане. Подобные клиентки всегда очень богаты — платят хорошо, требования излагают чётко и в подозрениях своих не обманываются. Это важно, но стакан — её и только её. — Она мне изменяет. Это следующие тридцать пять процентов. Мужчины в своей реакции на измену не так разнообразны. Они приходят на показ спокойные, курящие курят, пьющие к её стакану не прикладываются, но накануне крепко обнимаются с барной стойкой, внимательно читают контракт, всегда исправно платят и либо требуют фотографий для суда, либо просят адрес — для кровавой мести. И те, и другие баюкают уязвлённую гордость. Первые — созваниваясь с адвокатами, вторые — машинально потирая кулаки. Оставшиеся тридцать ей присылает Хогарт. Джессике не нравится, когда та называет её нянькой, но повестки занимают меньше времени при той же прибыли — жаловаться не приходится. Да и ждать от таких клиентов подвоха случается реже, чем ото всех прочих. Иногда — не случается вовсе. — Неспортивно, — комментирует Энни и подливает ей в стакан виски. — Это отобьёт у него желание надираться в барах и трахаться на стороне, — пожимает плечами Джонс и отворачивается от вдрызг пьяного гуляки. Энни Кингсли работает в баре с семнадцати лет, любит слова «хрен», «дерьмо» и «член», каждое мало-мальски значимое событие в жизни отмечает новой татуировкой и с занятной для своих двадцати двух лет снисходительностью следит за каждым последующим любовником Джессики. — Нет, но от агрессивных брюнеток будет держаться подальше. Тебя тут Питер искал. — Кто? — меняя стакан на бутылку, спрашивает Джонс. — Здоровый рыжий хрен, — Энни недоверчиво хмурится и опирается о барную стойку. — Серьёзно, Джонс, ты ушла с ним позавчера. — До представлений дело не дошло, хотя хрен действительно здоровый, — отмахивается Джессика и почти радуется предательскому румянцу на щеках Кингсли. — Что? Ты любишь о сексе поговорить, я — им заниматься. Энни обиженно поджимает губы и отворачивается. — Вот поэтому ты никому не нравишься. — Из-за секса или плохой памяти? — Из-за плохой памяти о сексе, — огрызается Энни и вдруг гаденько улыбается: — Или из-за привычки в кульминационный момент кричать имя бывшего. — Что? — Питер весь мозг мне вынес, допытываясь, кто такой Килгрейв, и как давно… Джонс? Виски попадает не в то горло, перепуганная Энни перегибается через барную стойку и остервенело колотит ей по спине. Рядом сидящие косятся на завсегдатая бара пьяно, но опаской, а Джессика кашляет громко, надрывно и знает, прекрасно знает, что происходит. Так уже было — нечаянно упомянутое в разговоре имя, мелькнувший в толпе пурпурный пиджак, ворвавшийся в беззащитное, спящее сознание кошмар, и Джесс подрывается с места, захлёбывается паникой, пытается вдохнуть и не может. Воздух со свистом проходит через спазмированную гортань, на глазах выступают слёзы, в ушах стучит, но ничего не происходит. И не разберёшь, в чём тут дело — в полоснувшем по горлу алкоголе, или в обрушившейся, словно лавина, панике. Энни спешно протягивает ей стакан с водой, тот тут же падает со стойки на пол, бьётся на десятки мелких осколков, а Джессика подхватывает со стула сумку и выбегает вон из бара. Ей вслед доносится обеспокоенный вопль Кингсли, что-то снова бьётся, падают стулья, а мир, кажется, ухает в пропасть. Морозный воздух слегка остужает голову, и Джесс вспоминает — у проклятого Питера кудрявые, светло-рыжие волосы, гладко выбритые щёки, широкие, шершавые ладони и британский акцент. Проклятый Питер даже не пытался быть нежным — подминал под себя, слюнявил грудь, пошло пыхтел, размашисто толкался и был совсем не похож. Не было ни осторожных касаний, ни невесомых поцелуев в тонкую кожу за ухом, ни томительно долгого ожидания, когда о присутствии рядом напоминало разве что тихое, горячее дыхание на коже и еле слышный шёпот: — Джессика-Джесс-Джессика… — миллионы оттенков в одном только имени, молитва, мантра, заклинание. Не было яростной борьбы ртов и языков — кто кого, лишь бы выиграть хотя бы здесь, одержать верх, победить в единственной схватке на равных, укусить и тут же зализать крошечную ранку на губе. Поймать собственное отражение в глазах напротив и отдаться. Улыбнуться хищно, дико, испуганно, потому что хочется и не хочется, потому что он насильник, а ты жертва, и это не может быть приятным. Но телу всё равно. Ты в ужасе, а оно тает. Ты... в ужасе? Ничего этого не было, но у Питера британский акцент, а Джессика закрыла глаза, и… — Ты меня хочешь. Ужас напополам с неконтролируемой жаждой молнией прошили с головы до ног, мысли разбежались словно тень от света, и да — имя вырвалось вместе с выдохом-криком.

— Я тебя хочу.

Десять, от силы двенадцать часов. Десять-двенадцать часов, ну же, — столько длится эффект.

— Ты меня хочешь?.. Не отвечай.

Мейнстрит, Бёрчстрит, Хиггенс-драйв, Кобальт-лейн. Два раза по тридцать пять, оставшиеся тридцать, любовники, любовницы, повестки, суды — всё равно что перечислять названия улиц. Восклицают с порога, мечутся по офису, заламывают пальцы, плачут, смеются, угрожают – не отвлекает. Но это должно проходить. Со временем и расстоянием.

— Хочу.

Это не проходит.