Не отвечай

— Ты меня ненавидишь. — Я тебя ненавижу.

Килгрейв знает предел своих возможностей. Это важно — уметь отступить, надавить ещё и вовремя остановиться, ведь у всех свой порог. Кто-то, как бедняга Малкольм — стойкий оловянный солдатик, несмотря на наркоту. Он так отчаянно сопротивлялся внушению, так настойчиво выгонял его из своей головы, что впору было удивляться, как такая сила воли прогнулась под наркотиками. Килгрейву не так уж часто давали отпор, и здесь он не без сожаления был вынужден признать, что в схватке с героином он проиграл. Досадно, но можно и так — в этом деле был важен результат. Кто-то, как малышка Хоуп, сдаётся сразу. Умница, красавица, спортсменка — мамина гордость. Никакой личной жизни, из друзей одна-единственная подруга, самолюбие тешат разве что стройные ряды кубков в родительском серванте и благодарность в золотой рамке на стене. Стоило лишь поманить пальцем, снять парочку особенно жёстких запретов, и девчонка следовала за ним без понуканий. Почти. У всех свой порог, а у возможностей Килгрейва — предел. Время действия в среднем одиннадцать часов, тринадцать минут. Радиус максимального влияния — сорок четыре метра. Предельно возможное расстояние — один километр, двести семь метров. Невосприимчивых — не существует. Трудно подавляемых — одна. Так что Килгрейв знает, на что способен. Но вот насколько нужно самому хотеть, чтобы заставить хотеть другого, важно ли это и влияет ли собственное нежелание принуждать на принуждение — это ему неизвестно. — Как и ты, я не просил об этих способностях, — Килгрейв закрывает ноутбук, тут же жалея об излишней горячности, и отворачивается. — Этого ты хотел от Ревы, — негромко говорит Джессика и замолкает, а у Кевина не остаётся сил ни на контроль, ни на ярость. Он чувствует себя опустошённым, безоружным и слабым. Совсем как тогда, с кучей датчиков на бритой голове. Ему не разрешали надевать ничего, кроме больничной сорочки, приходилось сидеть голым задом на холодном металлическом стуле, сглатывать густую, горькую слюну и одёргивать себя всякий раз, как только зуд вблизи свежих швов становился невыносимым. Он помнил боль от вонзающейся в шею иглы, помнил, как мочился от страха и плакал от стыда. Он всё прекрасно помнил, и доверить это знание, это оружие кому-то ещё — непростительная ошибка, промашка, ему не следовало выходить из себя. Добивалась ли Джонс именно этого, хотела ли таким образом унизить или ждала от него раскаянья — какая разница. Он многого от неё хочет. Жалости в этом списке нет. Застарелая злость комком стоит где-то возле гланд, воистину ослиное упрямство Джессики бесит, забытое Альвой на столешнице средство для мытья стёкол солью падает на потревоженную рану, и хочется заставить самого себя зашить себе рот. Но, да. Это по-прежнему так не работает. — Никто не знает о тебе, кроме… — Джонс, — Килгрейв включает телевизор и откидывается на спинку дивана. — Уйди. Диктор громко вещает о держащем на прицеле жену и ребёнка психопате, в гостиной гулко тикают часы, с кухни доносится звон посуды, с улицы — шум машин и смех детей. Между ними — густая тишина. Ещё немного, и можно будет расслышать зачастившее сердце одной и сбившееся дыхание второго. Килгрейв раздосадованно трёт переносицу, шумно выдыхает и уже собирается объяснить — он обещал не принуждать и принуждать не собирался, но его терпение не безгранично и… — Не действует. Слова заканчиваются на вдохе. Кевин оборачивается через плечо, изумление зеркалом отражается на его лице, и ему ничего не остаётся, кроме как зло скривить губы и нехотя согласиться: — Очевидно. Джессика переступает с ноги на ногу, неловко теребит край футболки и всеми силами старается не выдать собственного замешательства. Было бы забавно, не будь ему сейчас так чертовски худо, но не так уж часто удаётся вывести Джонс из равновесия без специальных усилий. — Но… — она прокашливается, тщетно пытаясь не выглядеть растерянной, и скрещивает руки на груди. — Почему? Потому что я идиот, а ты не представляешь, какую власть имеешь надо мной. — Вероятно, собственное нежелание принуждать на принуждение влияет, — склочно отзывается он и делает звук громче. — А теперь, пожалуйста… — Да, — поспешно отвечает Джессика. — Я буду наверху. Ступенька скрипит под её ногами, Килгрейв ещё несколько мгновений борется с собой, искреннее надеясь, что получившееся случайно, случайно повторится и во второй раз, крепче перехватывает пульт и небрежно, как может, роняет: — Ты ненавидишь меня. Он не ждёт подчинения, как не ждёт и возражений. Он вообще не знает, чего ждёт и с неохотой вспоминает, каково это — надеяться на что-то, и не быть уверенным в том, что желаемое случится. Так было. Давно. Он просил, умолял родителей перестать, сжалиться и оставить его в покое. Сначала. Затем — хотя бы не так часто. После начал приказывать и не видел необходимости останавливаться. До сих пор. — Ты мог выбрать, что угодно, — отвечает Джессика. — «Хочешь», «ненавидишь», «любишь». — Всё лучше, чем жалость, — пожимает плечами Килгрейв. — Но нужно самому хотеть, чтобы заставить хотеть другого. — Что? — Джонс во второй раз не понимает, к чему он клонит, и это почти победа. Кевин прячет горькую улыбку и качает головой. — Забудь. В том, как громко Джессика топочет по лестнице слышится протест, и это тоже забавно. Было бы забавно, не будь ему сейчас так худо, и не напомни она ему лишний раз о том, что тупиковые коридоры есть и у него: нужно самому хотеть, чтобы заставить хотеть другого, но даже в этом случае нежелание принуждать на принуждение влияет. Он не может принудить её к тому, чего не хочет сам, и не может заставить, потому что не хочет заставлять. Он наступил в свой собственный капкан.

— Ты меня ненавидишь?.. Не отвечай.

Он сам избавил её от контроля.