Не отвечай

— Мисс Джонс, ужин готов! В голосе Альвы слышится откровенная паника, но Джессика знает — это просто привычка бояться. Если бы Килгрейв хотел таким образом заставить её поесть, то угрозу он, несомненно, озвучил, а не ждал, пока она догадается о наличие таковой сама. — Спасибо, Альва. Я не голодна. И это враньё. Она не ела со вчерашнего дня, желудок тоскливо урчит и сжимается, но выйти сейчас она не может, и на сей раз это даже не попытка поиграть на нервах Килгрейва и прощупать границы его терпения. Как выяснилось, он может их раздвинуть. Она попросту не может переступить порог комнаты — сегодня она увидела то, что не предназначалось для её глаз. Что вообще ни для чьих глаз не предназначалось, но для её — особенно. Тот факт, что он не уничтожил флешку, как только та попала ему в руки, говорит о многом, развязывает Джессике руки и открывает бескрайний простор для мстительного воображения, но дело в том, что Джонс не может так. Она мечтала отомстить. Лишить свободы, замуровать в звуконепроницаемой комнате и смотреть из-за стекла, как тот будет постепенно сходить с ума, кричать до хрипоты и проклинать весь мир, тщась побороть собственное бессилие. Она мечтала отплатить ему той же монетой. Она мечтает отомстить до сих пор, но разве есть хоть что-то, что может покалечить его сильнее, чем уже покалечили собственные родители? Есть ли на свете большее зло и может ли она ударить по уже больному? — Мисс Джонс, может, подать вам чаю? Не может. В противном случае, она ничем не отличается от него. То, что она сказала Килгрейву в подвале было лишь наполовину неправдой — с неё хватит смертей, чьих бы то ни было. Но одно дело свернуть ему шею, другое — бить по тому, по чему даже он никогда не позволял себе бить. Это не жалость, не милосердие и не мечущееся между ненавистью и глупой привязанностью сердце. Это битва с собственной совестью, заступ за черту между добром и злом, а она и без того в дерьме по самые локти. Или же может. Ведь, на самом-то деле, не так уж она и отличается. Грёбаного ублюдка хочется уничтожить, окунуть его в океан боли, унизить, избить до полусмерти, удовлетворить собственную потребность в насилии, разрядиться сначала так — откровенно, изуродовать до неузнаваемости холеное лицо, понять, что этим его не пронять и тогда, только тогда, ударить наотмашь. Поставить видеозапись на повтор, заставить его слушать собственные крики, раз за разом смотреть на своё унижение, свою слабость и насладиться — доминированием. — Мисс Джонс?.. Плевать на грустную детскую историю, на нечаянно продемонстрированную больную мозоль. Зло не черта характера и не свойство души, это всегда выбор, и жалеть его за то, что предпочёл жестокость борьбе — немыслимо. Ему больше не десять, а она не та, кто прыгнет в котёл чужих, желчных страданий в попытке перевоспитать. Не та, кто подставит вторую щеку или посочувствует сломавшему её жизнь уроду. — Мисс Джонс, с вами всё в порядке? Всепрощение не её конёк, а он действительно считает, что пуля в рот — единственный выход. И что теперь? Всю жизнь ходить за ним хвостиком, ждать, когда же ему надоест слушать приказы, а не отдавать их самому, шарахаться от прикосновений, просыпаться среди ночи от с таким трудом позабытых кошмаров, и надеяться, что однажды тот скажет «опусти ружьё» по собственной воле? Он не наивен, но изрядный оптимист — у Джессики нет и этого. Проще выпотрошить твари брюхо и забыть. Или не забыть — пустить себе пулю в лоб следом, ибо дальше… — Ещё немного, и Альва начнёт рвать на себе волосы без моей подсказки. Джонс вздрагивает и на всякий случай упирается ногами в пол. Не то чтобы она надёжней подпирающего ручку двери стула, но единственное, на что её хватило сразу после — это сползли спиной по двери и прикрыть глаза. Теперь подскакивать с пола поздно. — Брось. Готовит Рой, а не она. — Ну, она из тех сердобольных экономок, что физически страдает, когда хоть чей-нибудь желудок не накормлен. По ту сторону двери слышится шорох, и в следующее мгновение дверь слегка прогибается под чужим весом. Между ними остаётся жалкие два сантиметра дерева — мало, чтобы почувствовать себя в безопасности, но достаточно, чтобы не считать подобное прикосновением, однако горло всё равно предательски сжимается, и Джонс силой вынуждает себя остаться на месте. Сглатывает и глухо, со смешком, констатирует: — Ты сел на пол. В брюках за полторы тысячи. — На этом полу только что стояли мои ботинки за две. — И мои — за десять баксов. — Какая жалость — мне нравились эти брюки. Смеяться над его шутками — последнее дело, а его тон ей не нравится. То ли из-за разделяющей их двери, то ли из-за отсутствия приказов, но голос звучит иначе. Тише, глуше, как будто бы устало и до одури незнакомо. — Не думай, что это что-то меняет, — на всякий случай говорит Джессика, имея в виду показанный ей видеоролик. — Очень надеюсь, что нет, — отзывается Килгрейв. — Я не пытался пожаловаться или разжалобить. Я… вспылил. — Ты спрашиваешь или утверждаешь? — У тебя всегда были с этим проблемы. — Отъебись. Иметь возможность послать его к чёрту — тоже в новинку, и это слегка сбивает с толку. Почти так же, как видеть монстра не только в нём, но она не соврала ни единым словом. Это действительно ничего не меняет. — Что было самым ужасным? — вдруг спрашивает он, и Джессика не сразу понимает, что к чему. А когда понимает, то едва не прошибает дверь локтем. Сжимает кулаки до белых костяшек, стискивает зубы так, что становится больно, и шумно, со свистом выдыхает. Кровавая пелена перед глазами никуда не девается, она смаргивает, пытаясь унять яростную дрожь, и чуть поворачивает голову: — Ты же понимаешь, что я могу пробить эту дверь, схватить тебя за горло и вытащить кишки через рот? Пискнуть не успеешь, ручаюсь. — Мне импонируют твои кровавые фантазии, но фраза «малышка Хоуп всё ещё за решёткой» действует на тебя как-то странно. Джонс глухо рычит, проклиная его талант манипулировать, не манипулируя, и бьёт кулаком в пол. В ладонь врезаются несколько особенно острых заноз, боль слегка отрезвляет, и она находит в себе силы говорить, не скалясь: — Захочу психоанализа — пойду напьюсь. — Ну же, Джесси… — Не называй меня так. — Как угодно, — в голосе, наконец, слышится знакомая усмешка, и становится немного комфортней. Думать и дышать. — Тебе же нужно придерживаться плана, а конструктивный диалог — начало неплохое. Джессика вся подбирается, отстраняется от стены и оборачивается всем корпусом. Смотрит так, словно пытается сквозь дерево разглядеть проклятого Килгрейва, и с опаской прищуривается. Страх ползёт по позвоночнику, холодными мурашками касается спины и сковывает руки. — Джессика, я всегда знаю, когда ты врёшь, — раздражённо напоминает Кевин. Он?.. — Хорошая новость в том, что я никогда не знаю, когда ты ударишь, — не понижая тона, продолжает он. — Ответь. Он знает. Но не приказывает — просит. Джессика отворачивается, снова прислоняется спиной к двери и растерянно оглядывает комнату. Килгрейв открывает один козырь за другим, лишает себя преимущества за преимуществом, сам толкает себя в пропасть и играет в поддавки. Он сдаёт ей сражение, так почему же… — Ужас был не в том, что ты принуждал к действию, — почти шёпотом отвечает она. — Ужас был в том, что ты вынуждал желать. Так почему же сейчас, с распахнутой настежь грудной клеткой, он кажется куда опаснее, чем раньше?

— Ты меня ненавидишь?.. Не отвечай.

— Я ненавижу тебя, — выдыхает она. — Ненавижу. Это единственное, в чём меня никогда не приходилось убеждать.