Не отвечай

— Ты меня любишь. — Я тебя люблю.

Килгрейву не нужно отсчитывать часы, минуты и секунды, чтобы понять, когда приказ нужно повторить. Он чувствует, когда вирус себя исчерпал, видит в глазах сомнение, протест, негодование, ужас — страшные признаки неподчинения, маркеры недобровольности, знаки насилия. Его выворачивает от одного только слова — «насилие». Он физически чувствует чёрное отчаяние, с головой захватывающее подчиняемого, отвращение к самому себе, панику, душераздирающий страх. Мучительное осознание. Он повторяет приказ, в глазах тут же светлеет, проблема выбора, правильности, неправильности исчезает. Уже совершённое неважно, планируемое — желанно. Простая свобода. Избавление. Килгрейв не считает часы, минуты и секунды действия вируса. Иногда тешит себя пустыми надеждами, туманит разум, увы, не способен потревожить собственный рассудок и считает совсем другие мгновения. Те восемнадцать секунд на продуваемой всеми ветрами крыше он помнит лучше, чем каждый грёбаный момент своего унижения. Те восемнадцать секунд…

— Ты любишь меня. — Я люблю тебя.

Джессике идёт жёлтый, но не идёт это платье, и дело не в ссутуленной спине, тяжёлых чёрных сапогах или обиженно надутых губах. Дело даже не в глухой мольбе о помощи в глазах, дело в том, что идёт третья секунда её почти свободы, натура бастует, и Килгрейву страшно, но велик соблазн рискнуть. Вдруг она опомнится, и окажется, что хочет сама? Вдруг действительно хочет, ненавидит и любит, вдруг внушение ни к чему, вдруг можно иначе, без усилий, без гарантий? Килгрейв едва касается губ, Джонс отстраняется, на лице — удивлённое торжество и настораживающее предвкушение. — Пойдём в дом? Здесь холодно. Я всё уберу и… Она не умеет врать, совершенно, но Кевин может пойти на уступку. Восемь секунд — она всё понимает, но не осознаёт, чем дольше воздействие, тем дольше послевкусие. Едва ли она сейчас отличает фантазию от реальности, не смотрит даже, действительно ли он ушёл, оборачивается сразу к парапету, а Килгрейв отступает назад, скрещивает руки на груди и… Едва прикусывает язык — эта сука хочет спрыгнуть. Двенадцать секунд. Она смотрит вниз так, словно мокрое пятно на асфальте лучше, чем он за спиной, словно все эти шесть месяцев он её медленно уничтожал, истязал, принуждал, насиловал. Её желание ощутимо, почти не подконтрольно ему, от него не зависит. Прикажи он ей сейчас вернуться, она вернётся, но глубоко в душе будет помнить об упущенном шансе на свою свободу, будет мечтать о смерти лишь бы не касаться его, и это бесит. Восемнадцать секунд. — Джессика, милая, иди сюда, — еле цедит он сквозь зубы. Она медлит. — Спускайся оттуда. Непокорность — это прекрасно, но не сейчас, только не сейчас, когда он дал ей шанс, когда искренне хотел её добровольно, по собственному желанию, без принуждения… Брось, ты не хотел. Заткнись! Где-то у гланд клокочет безудержная ярость, вирус скапливается под кожей, просачивается сквозь поры, миллиарды микроскопических паразитов ждут, когда он даст слабину, сорвётся, просятся наружу, чтобы подчинять, принуждать и насиловать. Он жаждет сделать Джессике больно, сломать её, ударить так же сильно, как она его сейчас… — Чтобы слушать кого-то другого. Он ненавидит её. — Тогда отрежь себе уши! Вирус срывается с кожи, просачивается сквозь кожу в кровь, с током воздуха в лёгкие, сердце и мозг. Но глаза не светлеют, проблема не исчезает, совершённое не забыть, планируемое пугает. В глазах у Джессики обида, неверие, страх, Килгрейв мгновение парадоксально рад, в следующую секунду — почти так же испуган. Своя кровь не пугает так, как её. Он приказывает: — Хватит, — выходит глухо, хрипло, словно вот-вот откажет голос, выхватывает нож из рук и притягивает к себе. Её знобит и это плохо, но к счастью — так проще не обращать внимания на собственную дрожь. — Больно, — шепчет Джессика возле шеи. Он не ненавидит. — Прости. Он любит.

— Ты меня любишь?.. Не отвечай.

Те восемнадцать секунд они, к сожалению, помнят одинаково.