Рождество

Грейнджер и не собиралась подавлять паузу и возобновлять разговор. Она знала, что сейчас он что-то неистово обдумывает, вспоминает. Иногда даже в слабом освещении помещения было видно, как играют желваки на заостренном лице, а пальцы в этот момент сильней сжимают стекло стакана. Он непрерывно смотрит в окно, когда вдруг снова начинает: — Я всегда знал, что моя семья особенная, но не думал, что настолько своеобразная. В детстве все было хорошо, просто отлично. Я рос в нормальной обстановке, мне практически с пеленок прививали вкус и хорошие манеры, правда, старания были немного подпорчены вседозволенностью и внушением мысли о том, что я принадлежу высшей расе, но тем не менее. Я был уверен, что моя семья идеальна во всех отношениях. Отец был для меня эталоном, таким негласным идолом, — Драко так и не соизволил повернуть голову, продолжая созерцать улицу и небо, а Гермиона слушала. — Я хотел быть во всем похожим на него, а моя мама была для меня эталоном моей жены в будущем: умная, умеющая себя подать, а главное — всегда умеющая выслушать и быть рядом в нужный момент. Да, я с детства знал, что мне уготована судьба жениться на какой-нибудь родовитой и богатой, и что любовь — это далеко не главное, но мне всегда искренне хотелось верить, что мои родители любят друг друга. К сожалению, детские иллюзии вскоре начали рассеиваться. И в один прекрасный момент оглянулся и понял, кто меня окружает. Знаешь, это было подобно удару по голове, такому, после которого словно прозреваешь. Я увидел мужчину, почти сошедшего с ума от страха и трепета; женщину, тоже боящуюся, но стойкую; ее черствую сестру-психопатку, которая, тем не менее умела любить только одного преданной и нежной любовью. И этот один был ключевым моментом. Именно он вызывал ту бурю эмоций у моего отца, моей мамы и тетки Беллатрисы. А я… что испытывал я? Я смотрел на эту скользкую рожу, боясь заглянуть в глаза, и думал насколько он мне противен. Я брезговал, чувствуя, как длинные, отвратительно костлявые пальцы смыкаются у меня на плече, и он с плохо деланной любезностью шипит: «Мой мальчик». Я всегда любил свой дом. Да, он большой, даже громоздкий, но мне было уютно в нем. Я приезжал из школы или просто приходил домой и, едва ступив на порог, буквально ощущал волны покоя. Но все изменилось в том году. То место, пожалуй, единственное место, где я чувствовал себя в безопасности, стало эпицентром страха и могильного ужаса. Я шарахался каждого скрипа и шороха, боясь, что из-за угла сейчас выпрыгнет какой-нибудь Пожиратель или сам Темный Лорд. Я никогда не отличался особой храбростью, но в этом году я окончательно попрощался с ее последними зачатками. Мне было страшно до дрожи в руках и коленях, но я держался из последних сил, только чтобы мама не переживала еще сильней. Отец, провинившийся тогда в Отделе Тайн, попал в немилость и мы вместе с ним. Мы были на цыплячьих правах, он забрал наш дом и сделал его своей штаб-квартирой, самым унизительным образом отобрал палочку у отца. Он убил у всех на глазах ту женщину, преподавателя по магловедению. Она даже не была маглорожденной, но его это не остановило. Потом он решил добить. Малфой с трудом сглотнул ком, подступивший к горлу. Гермиона видела, что он вспоминает все до мелочей, как обрывки фраз долетают до его сознания, как ошметки того страха снова оседают где-то совсем рядом. Она понимала, о чем он. То самое страшное, чего ему так и не удалось довести до конца. Грейнджер сидела затаив дыхание. Она ждала продолжения этого монолога не из праздного любопытства и интереса, а лишь потому, что хотела узнать чувства людей, которые просто примкнули к сильнейшей на тот момент стороне, или их заставили примкнуть. Да, она чувствовала его неподдельный страх. Он, кажется, до сих пор волнами исходил от него. Слабыми, но ощутимыми. Малфой продолжил после небольшой паузы: — Самое страшное, чего можно было ожидать. Это задание, служившее и наказанием. Он знал, что я не смогу и меня можно будет убить, а вместе со мной и моих родителей. И отчетливо понимал это. И я делал все возможное, но каждый раз что-то мешало и спасало — я не знаю. Тогда наставляя палочку на Дамблдора, я с каждой секундой все больше сдавался. Даже не так, я понимал, что не прав. Я верил этому старому волшебнику, которого всегда за спиной и в открытую обзывал маразматичным стариком, я верил, что он способен спасти меня и мою семью. Увы, все было предрешено. Снегг выполнил черную работу. Мама предусмотрительно заключила с ним Непреложный обет, чтобы спасти меня. И я бы, наверное, радовался, если бы не было настолько плохо. Грейнджер смотрела на него. Она сидела каменным изваянием, не шевелясь и, кажется, не дыша. Она лишь внимательно слушала и глаза, говорили о том, что она понимала его. Большего ему и не нужно было. Однако Гермиона была поражена. Среди всей этой грязи и крови, все же была любовь. Настоящая, неподдельная любовь материнская и сыновья любовь. Гермиона удивлялась такой крепкой связи. Она считала, они принадлежат к числу тех семей, в которых отпрыск лишь отпрыск — никак не дитя. Но она видела ту нежность, с какой он говорил «мама». Ни разу не скользнуло черствое слово «мать» в адрес Нарциссы Малфой. — Знаешь, в чем ирония, Грейнджер? В том, что этот маглоненавистник сам был полукровкой. Он презирал своего отца за происхождение и позорное бегство, мать ненавидел за то, что она бросила его одного в этом мире и дала скверное имя отца. Это я узнал позже, но теперь каждый день пытаюсь добраться до сути, правды. Мне не понятно, как мелкий человечишка с комплексами по поводу своего происхождения сумел подчинить стольких людей. Только вдумайся: полукровка сумел подчинить себе армию чистокровных волшебников. Они признали его своим Лордом, Повелителем и еще сотня пафосных званий, которыми его короновали. Просто люди, которые, якобы, принадлежат высшему обществу, миру совсем иному, лишенному дикости, мерзости и тому подобного, оказались погрязшими в этом. Люди, которые по идее должны властвовать, в итоге раболепствуют, — он поморщился как прежде. Его носогубная складка искривилась в презрении, словно рядом лежало что-то омерзительно воняющее. — Они со своими куриными мозгами нуждались в хозяине, как последние шавки. Гермиона сидела и слушала, чуть поджав губы. Он плевался желчью, она бешеными потоками лилась из него. Но самое странное, Гермиона поддерживала его. В ней так глубоко, что эмоции не проступают на лице, таилась такая же доходящая до неистовой агрессии обида и непонимание. Она не понимала, что могло подвигнуть людей на такой опрометчивый шаг — примкнуть к Волан-де-Морту. — Я, что называется, попал в струю, — он усмехается. — Будучи приближенным к этой змеюке, мой папочка одним из первых нахватался таких слов, как «грязнокровка», и с бешеным энтузиазмом кинулся их распространять. Конечно, мальчик, видящий своего отца идолом, первым стал разбрасываться ими и следовать отцовским пристрастиям. Гермиона начинает нервно покусывать губу, вспоминая тот первый раз, когда он ее назвал даже не обидным, а непристойным «грязнокровка». Помнится, тогда она себе представляла их отношения так: был мост, который основательно покалечился, когда Гарри отказался пожать руку Малфою. Потом с каждой новой выходкой Малфоя доски падали, гнили, канатные веревки становились совсем трухлявыми. А когда на втором курсе он обозвал ее, так сказать, введя моду на это, мост окончательно обрушился, и между ними образовалась глубокая и темная бездна, которая навсегда их разделила с пометкой «Неразрешимые жизненные разногласия». Тем временем он решил продолжить: — Хочешь еще одну самую едкую иронию? — он усмехается с такой непередаваемой горечью и болью, что Гермиона моментально напрягается. — Чаще всего я называл грязнокровкой ту, которую люблю. Гермиона открывает рот, но с губ слетает лишь немой выдох. Между ними стол и откровения, а за окном салют.