Рождество

Он, пожалуй, впервые за весь свой монолог смотрит ей в глаза, а она — впервые не знает, куда посмотреть. В баре стоит суматоха: громко разговаривают люди, обнимаются, поздравляют друг друга, готовые прямо сейчас загорланить душевные песни. А они будто под куполом в своем дальнем уголке, скрытом от посторонних глаз. Его серые глаза печально смотрят на нее, словно прося прощения. Внезапно он продолжает: — Должно быть, любопытно, как такое вообще случилось. Ведь все пророчили меня в пару Паркинсон. Но должен сказать, что если человек везде за тобой таскается, как верная собачонка — это не значит, что я его люблю. С таким же успехом меня можно было поставить в пару с Крэббом или Гойлом. Я, наверное, был типичным мальчиком: дергает за косички, значит, любит. Для меня своеобразным выражением симпатии были именно обзывания. В компании слизеринцев ты была своим человеком. Заочно. Стольких кличек еще ни один человек не перенес. Зануда, книжный червь, зубрила, гриффиндорская заучка и так далее, при этом их еще можно было компоновать. Я помню тот день, когда назвал тебя грязнокровкой. Я не знаю, отдавал ли себе отчет тогда или ляпнул только потому, что отец так говорит. Я хотел быть крутым, ведь меня сразу признали лидером. Теперь я был примером для подражания. Когда я позже тебя так называл, это было лишь для того, чтобы отстранить тебя от себя еще больше, а себе внушить мысль, что ты мне должна быть омерзительна. Я старательно делал вид, что мне противно, морщился и все прилагающееся по списку. Но, к счастью или к сожалению, это… — он замялся от неловкости, — чувство с каждым годом все росло. На каждом курсе, пожалуй, был примечательный момент. На третьем — ты мне крепко вмазала, на четвертом — блистала на Святочном балу, на пятом — находчиво отмазала Поттера от попытки Амбридж пытать его Круциатусом, на шестом — отчаянно пыталась улизнуть от этого придурка Маклаггена. Но началось это, наверное, с обычного детского соревнования. На первом курсе мне покоя не давало, что девчонка, только что пришедшая в мой мир, претендует на место самой способной ученицы на моем курсе, при том, что я пришел, уверенный, что весь Хогвартс будет моим. Губы Гермионы невольно тронула легкая улыбка. Ее удивляло то, с какой легкостью он говорит об этом. Неизвестно, виноват в этом алкоголь или нет, но она, если и смогла представить себе подобную сцену, то представила бы, как скомканные фразы, тяжело произносимые. — И вот появляется Гермиона Грейнджер, вечно утопающая в книгах, строящая из себя самую умную-заумную, — он улыбнулся воспоминаниям. Но улыбка померкла. — К несчастью, я не имел права на подобную привязанность. Узнай они об этом, то меня бы пытали Круциатусом, а тебя бы и вовсе убили и, скорей всего, прямо у меня на глазах. А над ухом у меня бы раздавался скрипящий шепот смеха моего Темного Лорда. Он дернулся, будто смахивая с себя картинку. — Знал только Снегг. Будучи отличным легилементом, он готовил меня, чтобы я мог противостоять Лорду. И собственно говоря, узнал. Надо сказать, он не был удивлен, чему был удивлен я. Я до сих пор не понимаю его реакции. На лице неожиданно появилось подобие почти отцовской полу-улыбки, он похлопал по плечу и отпустил, сказав, что на сегодня занятие окончено. Я еще с неделю ломал голову, но ответа, хотя бы приближенного к реальности так и не нашел. Это так и осталось для меня загадкой. А Гермиона про себя улыбнулась. У него была на то причина. Видимо, крестник повторяет судьбу крестного. Если она и удивлялась Малфою, то себе она поражалась еще больше. Она с ужасающим спокойствием принимала этот факт. Словно нет ничего более обыденного, чем рассказ Малфоя о чувствах к ней. — Но, пожалуй, самая больная тема во всей этой истории, не считая возможного вскрытия Темным Лордом, это твои лохматые придурки. Мне, сопливому подростку, до определенного момента казалось, что это самое ужасное. Но больше меня выводил Уизли. Противный рыжий, конопатый оборванец с вечно ноющим видом и просящими глазами. Позже я узнал, что по школе ходит слух, что ты не можешь его поделить с блондинкой Браун. Во всей этой суматохе с Исчезательным шкафом я все же успел почувствовать укол боли. Я естественно и не смел надеяться на что-либо, но все равно было чертовски неприятно. Но времени на это не было. Я должен был починить этот долбаный шкаф, чтобы его армия Пожирателей смогла проникнуть в школу. Да, тогда он решил мне усложнить задачу. Помимо того, что я должен был убить Дамблдора, мне было вверено такое важное задание, как переправить этих сумасшедших в Хогвартс. Он жаждал убить моего отца, мою маму, меня. Но сделать это было искрометно, с присущим ему талантом и изощренностью. Ему мало было просто смерти. Он нуждался в мучениях, истязаниях, как душевных, так и физических. Сначала он опускает так низко, что ты не в силах подняться хотя бы на колени, а потом и вовсе лишает такой возможности. Увы, Малфои — трусы. Мы боимся смерти, что уж говорить о гордом и молчаливом сложении плеч на плаху. Мне, по правде говоря, это всегда казалось абсурдным, ненужным. Вся эта лживая бравада и храбрость на том свете явно не понадобится. А твой красивый жест напоследок забудут через несколько часов. Настоящее мужество нужно, чтобы сделать каменное, спокойное лицо, думая о маме, которая в одночасье оказалась под угрозой, поклониться и сказать холодным, но податливым тоном: «Да, мой Лорд!» Дальше, зажмурившись, бояться, но все равно раз от раза приходить в Выручай-комнату, чинить шкаф и придумывать новые и новые способы убить величайшего волшебника всех времен и народов. А потом понять, что твоя душа не настолько черна. Я радовался, что это был не я. Я, по своему эгоизму, не думал о том, что его больше нет, я думал о том, что его нет не от моей руки. Потом бегство в Малфой-мэнор. Дальше события настолько сумбурные и ненужные, что кажется, что их и вовсе не было. Но я так хорошо помню то облегчение, когда я увидел, что небо посветлело, когда ты выдохнула; когда многомесячное напряжение наконец лопнуло, как мыльный пузырь. Было легче даже, когда мою семью судили, когда я сделал первый шаг по министерскому холлу, даже когда я видел твои объятия с Уизли. Его тирада, все это время набиравшая темп, наконец стихла. Малфой откинулся на скрипящую спинку, зажмурил глаза и потер переносицу. Сил больше не было. Да и история постепенно подходила к тому, с чего началась. Ему больше нечего рассказать, а значит, можно уходить с тихим осознанием, что она запомнит твою исповедь, а ты завтра ее забудешь. И не будет до одури стыдно, но на душе отчего-то станет легко. Малфой облокотился на стол и запустил пальцы в волосы, после чего встал. Сказал поистине аристократическую дежурную фразу на прощание и вышел на улицу. Гермиона кинула пару монет и поспешила за ним. Малфой стоял у входа в бар и глубоко вдыхал морозный воздух, запрокинув голову к небу. — Я надеюсь, ты не собрался трансгрессировать? — нарочитый тон, от которого он улыбнулся. Это была ее первая фраза за долгое время, что они просидели вместе. Ей на минуту показалось, что она молчала годами. — Да, Грейнджер, именно этим я собирался заняться. Если меня вдруг расщепит, по крайней мере, я смогу подумать о чем-то еще кроме своей жизни, насыщенной, но не особо удачной. — Куда тебе надо? — спросила Гермиона, внимательно смотря на Малфоя. — Грейнджер, не смеши меня. Ты же не собираешься меня провожать? — Именно этим я и собиралась заняться, — отпарировала она, взяла его за рукав пальто и еще раз спросила: — Куда тебе? От усталости и выпитого, Малфой плохо помнил, как они попали к нему. Он плохо помнил, как оказался на диване и какого труда стоило Гермионе его до туда дотащить. Но он помнил одно: в сонном мареве, почти полностью спасшись от реальности, он услышал: — С Рождеством, Драко. В следующий раз я расскажу тебе свою историю.