Сборник драбблов по вселенной Толкина

Сначала сети телери выловили трупы: некоторые всплыли на поверхность и качались на волнах, повернутые к солнцу сияющими нагрудниками, как мертвые рыбины — чешуйчатыми брюшками, обманчивым блеском притягивали чаек и альбатросов. Потом море выплюнуло их безглазыми на берег, словно создания Уинен брезговали переварить сморщенные розовато-синие тела. Глаза забрала сама Уинен, чтобы в последнем отражении никто не увидел сокрытых на дне богатств Великого моря и рассказами не пробудил жажду найти их. Потом море вышвырнуло на берега железные остовы кораблей: как флаги, они несли насаженные тела с безволосыми головами, по которым волна прошлась, подобно бритве. Обломки костей застряли в расщепленных мачтах, полосы содранной кожи свисали с бортов, как снасти. Земля затряслась, словно испугалась и не могла вынести отверженное водой, дрожь залегала глубоко внутри и заставляла слои породы сдвигаться с мест, куда Песня уложила их при сотворении мира. А потом Ольвэ сказал: море ушло, — и многие отправились в Альквалондэ взглянуть на обнаженное, стыдливо-белоснежное дно, едва прикрытое ракушечником и клочьями водорослей, похожих на мох. Корабли телери вспахали килями влажный рыхлый песок. Там, на дне, буря и собрала первую жатву. Урча, отползла с набитой утробой, где перемалывались кости, хрящи, сорванные с кораблей паруса и разбитые причалы, а на другой день вернулась: выше и грознее. Море хлынуло в Калакирию, раздвинуло скалы на своём пути, играючи вырвало плодоносящие деревья и осадило Туну, подбираясь все ближе к Тириону. Гигантская темная петля обвилась вокруг города и душила, пока не рассыпались и не размозжили головы своих зодчих высокие стены. Отверстые пасти водоворотов хватали тела, словно Уинен дождалась мести, которую пестовала на дне моря. В темной воде просвечивали бледные чешуйчатые руки, в которых жертвы извивались, пытаясь разжать тиски, глотнуть воздуха, а Уинен только сжимала крепче длинные пальцы-водоросли, пальцы-сети, покуда не выдавила весь воздух из чужих легких. Миндон Эльдалиэва стояла последней: море грызло ее, точило фундамент. Свет маяка метался по глухому небу, взывая о помощи, и с башни смотрела, как гибнет город, Верховная Королева на одну ночь — долгую, как сама жизнь. Всю эту ночь, до восхода Анар, до первого взмаха весла Ариен, она утешала, и скорбела, и несла себя сквозь проклятия. К исходу своего правления она уже знала, что потеряла мужа и сына, которых негде даже оплакать, и что многим мало крови и пепла. А потом нолдор забыли, как она утирала их слезы, покуда кричали: «Арафинвэ! Арафинвэ!» Вот так же они забыли о пробитом черепе Финвэ, покуда кричали: «Феанаро! Феанаро!» — и воздух пылал, наполняясь звучанием имени нового короля. — Если это конец мира, — не слыша себя, кричала Нэрданель, — если это конец мира, где твое обещание? Где твое обещание?! Раз лжет один из них, гневно говорил Курво, значит, лгут и другие, а ты позволяешь их лжи расти между нами и удобряешь своим доверием, и она крепнет. Всю жизнь Нэрданель боялась, что его пламя превратится в пожар и пожрет все, что им обоим дорого, а вместо пожара пришел потоп — нет: это правда пришла в Тирион, холодная, тяжелая, неотвратимая, и теперь она исходила не из одиноких уст. От нее нельзя отвернуться, нельзя уклониться, и омытый от обмана мир не сумел ее пережить. Волна подняла Пелоры на дыбы, швырнула остроконечными пиками на город. Каменный пол Миндон Эльдалиэва треснул и исчез. Вокруг не было ничего, кроме бури, и Нэрданель закрыла глаза. Курво, позвала она во тьму, Курво, — и захлебнулась его соленой до горечи правдой.