Сборник драбблов по вселенной Толкина

Она снится себе босой на пепелище. Близко-близко крадется гарь, норовит забраться в горло и разодрать до надсадного кашля. Горячий ветер беззвучно целует лицо и шею. Пожар ушел совсем недавно, земля еще тепла, пепел мягок, как перина. Она шагает в него — в темноте непривычно, неестественно белеют ступни, — и сизые чешуйки взмывают вверх; зависают ненадолго и падают, чтобы улечься плотно, как пластины доспеха. Она смотрит вокруг. Что-то страшное случилось здесь, отчего эльдар и лошади лежат до самого горизонта с вываленными внутренностями и ртами нараспашку. Различия невелики: влажные ленты кишок одинаково блестят рядом с распоротыми животами. Лошадей отчего-то жальче: они невинны. Далеко же их завели любящие хозяева, чтобы чужие когти растерзали крутые шеи, чтобы чужие снаряды проломили лбы, чтобы чужие ножи вскрыли брюшины. Мертвые глаза лошадей отражают незамутненные звезды. Скоро прилетят вороны, и они погаснут. Ее прекрасный первенец нем и пуст, будто феа его отлетела прочь, а грудью движет привычка дышать, но не дыхание. — Майтимо, — мягко зовет она, — Майтимо, что с тобой? Атаринкэ протяжно стонет, весь в слезах, тянет обожженные руки вперед и вверх — кажется, что к ней: кожа — сплошные бугры волдырей. Иные лопнули, сукровица вытекла и уже запеклась в глубоких ожогах. Амбарто рвет так, что желчь капает из носа. Они все здесь — семеро, повязанные Клятвой, пророчеством и неведомым ей горем куда крепче, чем кровью. Майтимо черпает ладонью у самых ее ног, крепко сжимает кулак. Раскрывает ладонь, наискось трет лицо. Жест тяжкий. Майтимо смотрит из-под пепельных ресниц: глаза у него лютые и полны смерти. Тогда она понимает, чей пепел ласкает ее. И воет.