Таинственный город N +2

Джен — в центре истории действие или сюжет, без упора на романтическую линию
Hetalia: Axis Powers

Основные персонажи:
Бельгия, Дания, Пруссия, Россия
Пэйринг:
Дания|Бельгия
Рейтинг:
PG-13
Жанры:
Ангст, Драма, Фэнтези, Мистика, Даркфик, AU, Мифические существа
Предупреждения:
Смерть основного персонажа, OOC
Размер:
Драббл, 11 страниц, 2 части
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Мало откуда-то уехать, надо быть готовым вернуться туда, откуда ты приехал.

Посвящение:
Оммёдзи

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Фанфик был написан на Kink Fest II.

Таинственный город N

27 декабря 2015, 20:26
Чем меньше расстояния оставалось до Города – тем Лауге становился всё молчаливей и мрачней. Иван недоумевал, какая муха укусила его жизнерадостного и порой чересчур шумного напарника, но выражать вслух догадки не стал, а просто спрятал нос в бежевую плащаницу и в который раз принялся перечитывать материалы дела. Действие, которое он совершал, не являлось в чистом виде чтением, Иван слеп, однако слепота не мешает ему лезть в мысли Лауге и таким образом читать бумаги.

Документ составлен сухо и лаконично, всё по делу и ничего лишнего: «... установлена вспышка эпидемии в старом городе...», «... оцепили и выжгли пять кварталов...», «... своих ресурсов не хватает...», «... исходя из вышесказанного, просим о помощи...» Последние страницы представляли собой список, в котором были перечислены все – где-то оригинальные, где-то предпринятые согласно уставу – действия и их последствия. Иван скользнул по перечню взглядом и решил, что этот безумный кордебалет явно учинил отмороженный на всю голову демонолог, иллюзионист и неслабый менталист. Насчет последних двух пунктов он не уверен, но почему-то первое отрицать никак не получалось. Хотя бы потому, что использование цепи ритуалов на крови дало хоть какие-то результаты. Узнать бы ещё, что за кровь это такая и в чем её особенность...

Иван хмуро глянул на Лауге. Отчего-то ему подумалось, что Лауге куда глубже посвящен в детали дела, чем кажется на первый взгляд. Как будто, не начальство выбирало пару, а Лауге попросил в напарники определённого человека. Он только спросил: «Ты сможешь пол леса в дым заморозить и при этом устоять на ногах?» – и кивнул, получив утвердительный ответ. Слишком быстро он нашёл извозчика по сходной цене. Долго допытывался у старика, по какому пути тот поедет: по тракту или в объезд; если в объезд, то по какому именно. До хрипоты спорили в трактире и чертили маршрут по карте. Лауге добился своего, поедут они чуть ли не партизанскими тропами, утверждал, что так даже выйдет быстрее: ни на какие патрули они не наткнутся. Очень подозрительно для человека, который впервые услышал о занюханном городишке. Хорошо, тут Иван погорячился, о достаточно крупном городе, но не настолько известном, как, например, столица. Ладно, тут Иван тоже погорячился, о столице государства обязаны знать все.

– Почему я? Почему не Лизбет? Ей лучше всех удается искать людей, – Иван аккуратно почесал край глаза.

У Лауге дернулась щека. Он отвернулся от окна и ответил.

– Найти эту... Этого... Этого гада! – последнее слово выплюнул с непередаваемой злостью. Несомненно, он знает «этого гада» в лицо, – Дело пяти минут, а вот удержать его гораздо сложней.

Лауге посчитал свой ответ исчерпывающим и захотел было снова отвернуться к окну. Однако Иван так не думал. Повеяло холодом, а спустя несколько секунд изморозь изрисовала подранные сиденья брички и одежду абстрактными узорами. Со сдавленным «Йохан!» Лауге вскинул голову, вслепую выискивая и сжимая кинжал на поясе, и... Казалось, разбился о пронизывающий взгляд. Льды Великого Океана неторопливо плыли в пугающей с просинью сиреневой радужке, изредка трясь друг о дружку острыми боками. Дух захватывало.

– Рассказывай, – произнёс Иван ледяным и не терпящим возражений тоном.

Лауге сдался. Не мог он противостоять такой силе, по крайней мере не сейчас. Слова уже были готовы сорваться с языка и пасть в ледяной воздух, как раздался скрипучий голос извозчика и чары рассыпались:

— Инквизитор! — Ведите! — Лауге был счастлив убраться от Йохана подальше.

***


Всё же разговор с Йоханом состоялся.

Никто не знает, как они, полукровки, появились. Говорят, это дело рук Великих – существ высшего порядка, существ не принадлежащих материальному миру и даже этой реальности. Существ, к которым невозможно применить привычные понятия и законы, открытые человеком. Но Великим интересен мир людей, ведь люди для них – это источник силы и жизни. Великие властвуют во снах, и сны людей им вполне подходят. Чем больше власть Великого, тем сильнее он может ломать привычный мир. Люди создали Церковь, чтобы защититься от влияния Великих и спасти тех, кого ещё можно спасти, в противном случае – уничтожить.

Лауге (как и его два родных брата Бервальд и Лукас) был полукровкой – результатом связи Великого и смертной женщины. Его мать погибла, сведенная с ума силой «духа», а её муж – и по-совместительству «официальный» отец Лауге – застрелился. Полукровка тогда еще был несмышлёным мальчишкой, и зрелище взбухшего трупа утопленницы — его матери — имело, казалось, фатальные последствия. С тех пор Лауге казалось, что он слышал потусторонний голос, зовущий его в даль, на изнанку мира. Шепот обещал вернуть мать и даровать невиданные блага, но Лауге чувствовал, нет, знал, что плата будет неимоверно высока. Знал он это, как прописную истину: мой руки перед едой, чтобы быть здоровым. Правда, Иван к последствиям детской травмы добавил бы привычку Лауге коверкать своё имя на провинциальный манер: «Йохан,» – он же не коверкает имя Лауге? По мнению Ивана «Лауэ» звучит гораздо приятнее на слух и отдает чем-то эльфийским, волшебным.

Лукас тоже слышал призрачный зов, и последовал ему, и нашёл новообретенным способностям своё применение. Слышал ли зов Бервальд? Лауге это неизвестно. Он сбежал раньше, чем нашёл ответы на свои еще не оформившиеся до конца вопросы. Иван прекрасный слушатель – и Лауге всё ему рассказал от начала и до конца. Свои страхи, мысли, сомнения, чувства. Как он вернется в город? Как покажется братьям спустя двадцать три года, когда бросил их, не поставив в известность? Как он теперь будет разбираться во всем этом бедламе? Лауге был уверен, что весь город или его большая часть погрузились в кошмар и стали заложниками изощренной ментальной ловушки.

Странно, но почему-то изливать душу Ивану, даже не старавшемуся скрыть своё не совсем человеческое происхождение, было легко, спокойно.

***


В стенах укрепленного монастыря было тепло и светло. Только занавешенные окна, густой запах ладана да грустные глаза напоминают о том, что за двустворчатыми дверьми божьей обители мир медленно скатывается в тартарары, пожираемый иллюзией. Грань и чужие кошмары рвали в клочья реальность и сводили оставшихся снаружи людей с ума. Однако никто не роптал. Все с удручённым спокойствием приняли наступление конца света. Для них, казалось, остальной мир не существовал. Он находился далеко: за лесом и коронами Церкви и больше никаких связей с Городом не имел. Телеграф не работал – его сломали в первую очередь.

Иван украдкой заглянул под занавесь из плотной пыльной мешковины. За стеклом клубился молочно-белый туман, маскируя зияющие фиолето-рубиновые прогалины реальности. Апатия и хандра разлились в этом мире застывшего времени. Интересно, кому вообще из этих марионеток пришло в голову попросить о помощи? Иван раздраженно задернул мешковину. Весь город накрыло, а Ложа узнала чуть ли не в самый последний момент. Неудивительно, что после короткого совещания постановили заблокировать Город и отправили первых попавшихся человек "по-возможности" устранить причину и последствия чьих-то действий. Спасибо градоначальнику и местному епископу, что соизволили сообщить, чёрт подери! Лауге тем временем крутил руками, как мельница, чтобы экипировка села удобно.

По коридору прокатилось гулкое эхо звука приближающихся шагов.

– Лауге! Вернулся, шельма! – раздался возглас из темноты коридора, сопровождаемый шипящим смехом.

Иван усмехнулся, почувствовав всплеск злости и смущения у напарника, вызванный приветствием обладателя обесцвеченной и, как будто, "погрызенной" ауры. Наверняка у Лауге даже порозовели уши и скулы. На "шельму" у него достойного ответа не нашлось. Иван испытывал острое чувство дежавю: он где-то видел слепок подобной ауры, но вылетело из головы, где и при каких обстоятельствах,.

– Мечтай! – Лауге осклабился, – Это не вредно. Это смертельно опасно! – Шаги затихли. Несколько секунд – только прерывистое, чуть сиплое, дыхание.
– Ты не знаешь, что здесь творилось всего лишь пару дней назад... Ты как всегда пришел на всё готовенькое.

Иван читал чувства незнакомца, как открытую книгу: за напускным спокойствием сквозили нотки ненависти, обида, сдержанная ярость, необъяснимая злость.

– Моё дело – прийти и закончить начатое... – Лауге явно не собирался и сдерживаться и, казалось, специально провоцировал ссору, но Ивану разборки были не нужны.
– Представь нас, – он сделал шаг от стены, привлекая к себе внимание. Лауге осекся. Водоворот эмоций незнакомца замер, потрясающий по своей красоте.
– Йохан Брагинский. — один взмах рукой, Иван только на секунду прикрыл глаза на "Йохане", Лауге не исправить. — Гилберт Байльшмидт, – второй взмах рукой. Уловив вопросительный взгляд друга, пояснил, – Альбинос.

Это многое объясняет, но не всё. Гилберт фыркнул и, развернувшись на каблуках, бросил скупое: «Следуйте за мной». Скользя кончиками пальцев по шершавым стенам монастыря, Иван поплыл за провожатым, как призрак, непроизвольно пытаясь понять, что же с Гилбертом не так.


***


В этом монастыре взяли за правило петь хором: кто как может и умеет. Пение давало чувство единства с другими людьми. Так было безопаснее, ведь когда ты чувствуешь, что ты не одинок, и твоим разумом сложнее управлять.

Перед пением поиск тона. Не то вздох, не то стон разворачивается в зале и взмывает под лепной потолок, разбиваясь о лепнину и фрески. Первая – Шепот носится по миру, печальный в своем одиночестве; вторая – святой Августин прислушивается к миру, его озаряет; третья – святой Августин в полузабытьи в тайных знаках выражает звуки мира; четвёртая — исповедь Шепота о судьбе, печали и великой любви. Грянул хор:

"Fortune plango vulnera
stillantibus ocellis
quod sua michi munera
subtrahit rebellis.
Verum est, quod legitur,
fronte capillata,
sed plerumque sequitur
Occasio calvata..."

Иван ушел ещё в начале пения: разболелась голова. Он всё раздумывал над словами Гилберта, который о происходящем кратко рассказал на ходу. Они использовали кровь некой Лауры де Вард – не исключено, что это псевдоним, – чтобы прекратить беспредел, провели несколько ритуалов, изменивших течение времени. Сработало: для этого города время практически остановилось, люди перестали мутировать, но полностью избавить их от пагубного влияния Грани не получилось. Иван в такт мыслям чертил руны на стекле. Монахи хотели оставить Лауру в монастыре, но от ладана ей становилось дурно. В конце концов, ей дали уйти в Город.

«Виноват во всём этом Лукас» – у Ивана не находилось цензурных эпитетов, чтобы поточнее описать происходящее. Он сам признался, когда старательно выбивал душу из Гилберта. О подробностях же Гилберт пожелал не распространяться, ограничившись ёмким «идиотом был». «Идиотом был, идиотом и остался» – подумал Иван, – «Иначе бы не стал ломаться вошью на гребешке, и рассказал бы всё, как есть». Иван предполагал, что Гилберт сунул нос туда, куда не просят, и Лукас долго и со вкусом измывался над незадачливым охотником, лишь по какой-то непонятной прихоти оставив того в живых.

На стекле тускло блеснули руны: "Сияние", "Глубокое Море", "Луна". Руны заплакали и края потекли. В туман уходила женская фигурка, порхая, как бабочка, и кокетливо поправив ленту в волосах.

Пение резко оборвалось. Где-то в укромном уголке сознания раздалось интимное хихиканье.

Иван заторможенно протер глаза и встряхнул головой, прогоняя остатки видения. Если Лукас где-то и прячется, то только в лесу. Из-за ритуалов он бы не только не смог покинуть зону их действия, но и пробраться в город. Иван сам не знал, откуда возникла такая уверенность, в появившихся, откуда ни возьмись, фактах, но отрицать их не получалось. Подобные «озарения» стали случаться всё чаще и чаше, что настораживает. Надо найти Гилберта и разузнать всё поподробнее, потом придумать план. "Найти Лукаса – дело пяти минут, а удержать его – уже проблема" – кажется, так выразился Лауге?


***


Великий даровал ему способность ходить по Грани и чужим снам. Лауге чуть ли не впервые поблагодарил своего "отца" за такой подарок. Лаура была в монастыре, касалась его стен, кокетничала... Смешно, но её действительно зовут Лаура де Вард, потомок разорившегося рода де Вард. Сейчас она живет бедном районе, в котором даже днем, в мирное время, опасно ходить без секиры. Люди, едва завидев лишь край его белого одеяния инквизитора, захлопывали ставни, так что даже свет не прорывался сквозь щели: боялись. От дома Лауры же, напротив, веяло чужеродным спокойствием. Не успел Лауге поднести кулак к двери со странным знаком – десять перечеркнутых полос – как та отворилась.

Лауге, не долго думая, шагнул в мягкий полумрак. Дверь захлопнулась, отрезав путь к выходу, в скважине повернулся ключ – дело нечисто. В комнате кроме свечей на подоконнике больше не было никаких источников света. Пахло чем-то пряным и возбуждающим, зверь внутри заворочался. Лауге поймал себя на мысли, что давно уже хочет напиться, проиграться в пух и прах в кости, наесться жареного мяса с хрустящей корочкой, зажать кого-нибудь в углу и зацеловать, на худой конец подраться, расчленить тупой пилой. Примитивные желания и резко проснувшаяся кровожадность нахлынули одной волной и схлынули, оставив его разбитым и опустошенным и наградив звоном в ушах.

– Инквизитор! – Лауге обернулся на звук, пристально всматриваясь в колючую темноту, – Я ждала тебя.
– Прошу прощения? – он удивленно вскинул брови, но вежливость была для него прежде всего. Вежливость, которую впитал в с молоком матери, а после вбили на подсознание наставники в Церкви, – Лауге Логсон. – Одним лёгким движением Лауге снял шляпу и поклонился, мазнув полями по сапогам и полу. Как же тут пыльно и жарко. – С кем имею честь говорить?
– Ты уже забыл? – капля разочарования, и Лауге в который раз смутился.

Черт побери, этот Город, с которым он порвал двадцать с лишним лет назад, как будто и не думал отпускать его. С непринужденным изяществом он тычет носом в собственные ошибки, как нашкодившего щенка. «"Странный знак" на двери, да? – руну "След Зверя" мы не учили?» – губы от досады сдались в тонкую ниточку, а уши запылали от стыда. Лауге нервным жестом принялся их пощипывать, надеясь, что они не светятся в темноте двумя красными фонарями: «И тебя не забыл. Лаура де Вард твое имя. Слишком рано расслабился, кретин». Горло сводило судорогой.

– Раньше ты звал меня Лалой, – Лауге попытался незаметно поудобнее перехватить хрустальный фиал в левой руке, хрусталь холодил кожу сквозь перчатки.
– Тогда я не мог выговорить "р" – голос хрипел.
– А сейчас можешь. Великое достижение! – женский голос звенел от обиды, – Аплодисменты! – она подлетела во тьме и встала вплотную, – Пропал. Ни весточки. Ни знака. А теперь стоит тут, герой-спаситель!

Пальцы неожиданно оказались у лица. Когти сверкнули в неверном свете свечей, и высокий воротник инквизитора, закрывающий пол-лица, обвис полосами. Лаура дико завизжала, замахиваясь для нового удара и напирая всем телом. Лауге второго шанса не дал – содрал с её головы покрывало, вспышка света, и Лаура с надрывным воем отлетела к стене, врезавшись в шкаф. Раздался звон разбитой посуды. Инквизитор резко устремился вперед и, не давая нападавшей опомниться и прийти в себя, с размаху сел на еле шевелящееся и поскуливающее тело, придавив коленями руки Лауры к полу. Осколки впились в кожу, но это не важно. Грань – вот она, рядом. Терновыми ветками обвивает хрупкое тело и впивается в глаза. Лауге вспомнил исповедь. Молчание морских тварей, подводные потоки, боль раковин-жемчужниц полились из грубой человеческой глотки – то был Шепот. Всепоглощающая, равнодушная Тьма стояла рядом, наблюдала, ждала, ей некуда торопиться.

***


Наверное, Гилберт был аристократом и служил в армии. Содрогаясь в приступе чахоточного кашля, он сохранял грубоватую утонченность. Отхаркивал кровь, но с достоинством. Его вид говорил: "Моя болезнь — это часть меня. Я не вижу ничего постыдного в том, чтобы болеть" — Гилберт не вызывал жалость. Он показывал, что даже если ты чувствуешь себя отвратительно, не смей отчаиваться, рыдать и падать духом. Такое поведение недостойно любого человека, а уж тем более аристократа и солдата. Единственное, что выбивалось из общей картины, – это пёс. Поджарая гончая испуганно тыкалась носом в штанину хозяина.

— Химмель Херр Готт!.. Я не знаю, что быстрее меня доканает: Красная Луна или чахотка, — хохотнул Гилберт и приложился к щербатому стаканчику с настоем трав, как будто к бокалу с шампанским или литровой кружке с пивом, Иван так и не определился.

Иван промолчал. Ему казалось, что Красная Луна в Ночь Охоты поцеловала Гилберта в глаза, и сейчас на него смотрят два насыщенно-красных рубина. Жаль, Иван не может оценить воочию, только полагаться на слух, осязание, обоняние, тактильные ощущения и ешё что-то эфемерное, но от этого не менее важное.

— Вы обыскивали их дом? — Иван кончиками пальцев ощупывал выемки в столе.
— Вернее то, что от него осталось? — Гилберт хмыкнул, — Нашли пару книг на белиберде, чьи-то кости да осколки черепа. И всё.
— Не густо... — протянул Иван, — Сохранили находки?
— Спрашиваешь! Но кости пришлось спасать от собак, мало ли чем они заражены — Гилберт с лёгкой улыбкой потрепал питомца за ухом.

Приступ кашля. Гилберт прижал руку с платком ко рту. И без того истерзанное нутро ныло, чувствовать кровь во рту противно и гадко. Гримаса отвращения исказила лицо Гилберта, когда он взглянул на расцвеченный алыми пятнами белоснежный платок. На острых скулах выцветился болезненный румянец. Резким жестом охотник откинулся на спинку стула, комкая испачканную ткань в кулаке.

В голове Ивана родились неуместные вопросы, например: откуда в городе еда, если он заблокирован, почему аристократ прозябает в провинции или что за чертовщина связана с Лауге – создается ощущение, будто он и не уезжал никуда. Любопытство Ивана было велико, оно распирало изнутри, этого не мог не чувствовать Гилберт.

— Спрашивай, — сказал он тоном королевской особы. Иван не удержался от улыбки.
— Расскажи о Лауге. Как давно он уехал? — Иван продолжал непринужденно улыбаться.

Минута раздумья.

— Год-два назад, а что? — Гилберт нахмурился.
— Ничего, — Иван покачал головой, — Ничего.

Временной промежуток в двадцать лет, благодаря ритуалу, превратился для жителей города в каких-то «год-два». Хороший ритуал, качественный, а значит долго оставаться в Городе небезопасно.

***


Лаура очнулась.

Она лежала на кушетке, от рук тянулись трубочки к пакетам с кровью и физраствором. Лечебница?

– Как вы себя чувствуете? – Лаура прищурилась, зрение оставляло желать лучшего, но голос чертовски знакомый. Точно, Лауге.
– Нормально, – она осторожно ответила.

Подошла медсестра, вытащила иглы и стала перевязывать руки. Лауге молчал.

– Что произошло? – спросила Лаура. Игра в молчанку нервировала.

– Вы напали на меня. – Лауге не стал юлить и ответил сразу и правду. Нарочито вежливое "вы" царапнуло слух, и стало очень обидно. Наверное ещё были свежи в памяти смутные отголоски удовольствия, спокойствия и уюта, когда Лауге ласково и успокаивающе гладил по голове, а потом нежно поднял на руки. – Откуда у вас эти шрамы на руках и... на бедрах? Кто с вами это сделал? – Лауге продолжал.

Лауре было все равно, осматривали её тело или нет (она им торговала), но отвечать настырному инквизитору не хотелось.

– Не знаю, – буркнула она, – Не помню. – "По крайней мере до тех пор, пока вы не прекратите мне выкать!" – мысленно закончила она, не спеша выплёскивать неудовольствие.

Лаура упрямо смотрела, как она надеялась, в глаза Лауге, но на самом деле буравила ему лоб. Лауге истолковал молчание по своему и жестом велел медсестре убраться.

– В душе не чаю, дорогой, – Лаура сложила губки в язвительной улыбке.
– Где Лукас, Лаура? – Лауге в уме перебирал все известные ему руны и их значения. Только так его голос все ещё оставался спокойным.
– С чего вы вдруг решили, что виноват Лукас, Лауге Логсон? – Лаура не успокаивалась.
– Прекрати. — Вдох-выдох, — Я... виноват. Поэтому хочу разобраться и помочь.
– Как мы заговорили! – губы презрительно изогнулись.

Лаура резко откинулась на подушки. На затылке оказались руки Лауге, помогая устроиться поудобнее, как будто он и не заметил шпильки, а может, не посчитал нужным ответить.

– Да, это сделал Лукас. Твой брат, может, ты ещё помнишь о нём, – пальцы Лауге дернулись, и руна "Глубокое Море" приняла доселе неведомое значение.

Да, он помнил.

Лаура растянула губы в удовлетворенной ухмылке и продолжила:

– Ему нужно было появление на свет нового Великого. Он заставлял меня и ещё нескольких женщин разных возрастов пить кровь этих выродков. Кто-то отравился, кто-то сошел с ума, а я выжила.

Лаура всегда говорила, что она сильная и справится с любыми невзгодами и бедами. Но сейчас в ней что-то перегорело, и говорить было легко: ни ненависти, ни злости, ни-че-го. Было даже приятно смотреть на боль Лауге.

– Ему помогало то, что раньше было Бервальдом. Я не знаю, где нас держали. Просто в один день я оказалась на улице в чем мать родила. Еле доползла до дома. – Она подумала, что Лауге придется пить успокоительное: тот всё бледнее и бледнее.
– А... Откуда... Это... Там... – Лауге уже пожалел, что затеял этот разговор. Не такое он ожидал услышать. Взгляд Лауры был красноречивее слов.
– А ты как думаешь? Ему нужно было во что бы то ни стало получить Великого. Он использовал все способы, которые придут ему в голову.

Лауге рвало. Он скорчился в три погибели над тазиком, куда выбрасывали окровавленные бинты и тому подобное.

«Хорошо, что не одеяло» – подумала Лаура.

– Он издевался над нами – продолжила она вслух.

Она отстранённо наблюдала, как Лауге судорожно присасывается к фляжке на пару тройку глотков и прижимает к губам угол одеяла. Лаура брезгливо отодвинулась подальше. Во фляжке бренди или виски, явно не вино.

Лауге продолжил допрос, и Лауре пришлось отвечать, снова погружаясь с головой в пережитый ад. Допрос длился от силы минут пять-десять, но им казалось, что целую вечность. Под конец голос у Лауры хрипел – давно ей не приходилось так долго разговаривать. Она задумчиво царапала ногтем край фляжки, изредка бросая косые взгляды на Лауге – тот витал мыслями где-то далеко.

– Он твой брат, – Лаура нарушила молчание, – Как ты с ним поступишь? Или тебе всё равно?

Лауге очнулся и замер. Он бы мог промолчать, сделать вид, что не услышал, но с другой стороны – пора бы определиться, как он относится к Лукасу.

– Всё равно, Лаура. От Лукаса я и сбежал тогда.


***


Иван и Гилберт показали книги Лауге как только тот вернулся с допроса. Пришлось собирать мысли в кучу и вникать в текст. "Белиберда" оказалась даэдриком.

— В детстве мне нечем было заняться. Гонять собак палкой надоело, остались книги, — пояснил Лауге, пожимая плечами.

Иван сделал вид, что поверил столь наглому вранью. Во всяком случае, Ивану все равно, с кем встречается его товарищ. Глядя на то, как Лауге бегло скользит взглядом по строчкам, он порадовался, что время, проведённое с некой белобрысой незнакомкой, не прошло даром, то есть было потрачено не только на любовные утехи.

— Уголь и бумагу мне, быстро, — Лауге напряженно зашарил по столу свободной рукой в поисках требуемого, пальцем другой руки он "зажал" строку, чтобы не потерять.

Гилберт пододвинул писчие принадлежности. Лауге застрочил, как сумасшедший, исчеркав лист размашистым почерком. Иван заглянул через плечо и принялся читать, мысленно прикидывая в уме, что и как. По предварительным расчетам выходило, что Лукас привязал себя к заброшенному училищу в лесу. Книга оказалась его личным дневником. Записи перемежались расчетами (в основном) и описаниями необработанных ритуалов, коих было немного. Последним Иван очень и очень заинтересовался. Придвинул к себе оставшуюся кипу листов и принялся их разбирать.

– Гилберт, мне понадобится твоя помощь... – Гилберт отвлекся от чтения расшифрованного текста и вопросительно посмотрел на Ивана.
– Епископ приказал помогать вам всем, чем можно, – он расправил плечи, – Чем помочь?
– Смотреть на бумаги, – Иван усмехнувшись, пояснил, – Я слеп. Приходится вертеться.

Гилберту ничего не оставалось, кроме как приказать принести ещё чернил, бумаги и, пожалуй, еды да сесть рядом с Иваном, и…смотреть. В этой комнате он оставался единственным здравомыслящим человеком.


***


В результате ночных посиделок появился простой, как пять бронзовых, План. От рейда в лес пришлось отказаться: время поджимало. Оставался чуть ли не единственный способ — провести чёрт знает какой по счёту ритуал. Гилберт обязался проследить за ходом ритуала. Это стоит понимать следующим образом: в случае острой необходимости он нейтрализует обоих и прервет ритуал.

Для ритуала было решено использовать кровь Лауры и Лауге – он и Лукас кровные братья, грех не воспользоваться таким щедрым подарком судьбы.

Гилберт в очередной раз проверил остроту клинка и наличие при себе успокоительного. Иван дорисовал схемы и встал рядом с чашей напротив Лауге. Разум охватили азарт и легкий мадраж, но сознание оставалось кристально чистым. Иван отчеканил церемониальные слова приветствия и благодарности, чтобы заручиться поддержкой Великих. Время остановилось, реальность стала едва ощутимо меняться – пора. Лауге вылил кровь в чашу, пока напарник в трансе читал заклинание. Жидкость вскипела и резко потеряла свой цвет. Иван поочередно окунул каждый палец в чашу и соединил ладони перед собой. Затем медленно, будто преодолевая сопротивление, разъединил их, раскидывая руки.

Искрящаяся волна холода понеслась от Ивана к Лукасу, вымораживая и уничтожая все хитрые магические плетения. Гилберт лишь увидел, как легкая изморозь зазмеилась по земле, да пошел снег, и порадовался, что ему недоступна истинная картина происходящего: Лауге аж глаза рукой закрыл. Миг – и инквизитор легко скользнул за грань.


***


Шепот снизошел до исповеди святому Августину, чтобы предотвратить ещё большие беды, но даже в ней он насмехался над людьми, стремящимися постичь непостижимое. Как можно это сделать, если ни один человеческий алфавит не может передать речь Великих? Ни даже речь более низких существ – Даэдра, поклонение которым вообще считается ересью. Тем не менее, этим безрезультатным стремлением познать мир и всё вокруг люди и нравились Шепоту. Шепот вёл Лауге по грани к Лукасу, их путь освещала Красная Луна – эта изменчивая и манящая красавица. Он говорил, что Лукасу, извратителю и еретику не жить, а вот Бервальда ещё можно спасти, по крайней мере, попытаться.

Лауге стремительно шёл вперед, к Лукасу, взяв секиру в обе руки, стены теней падали пред ним подкошенными травами. Постепенно грани его личности стирались, её место занимала Тьма. Боль в глазах, агония, и вдруг впереди существо – средоточие чужой боли и злости. Вцепиться, истребить, испепелить, пить чужую жизнь, чтобы утолить жажду крови, унять боль.

***


Стоял знойный летний день.

Солнце напоминало раскаленный металлический диск, испускавший сильный сухой жар. Трава зеленела. По округе раздавался оглушительный щебет птиц. Паренек прятался от зноя в тени мощного дуба.

— Лауге! — Голос вдали, — Ла-а-ау-у-уге! — паренек сдался, показалась белобрысая макушка Бервальда, на солнце ослепительно сверкнули очки. — Лауге, вот ты где! Пошли домой, — Бервальд приближался.

Лауге медленно замотал головой, вжимаясь спиной в дерево. Не надо. Вдруг это иллюзия Лукаса, просто, чтобы посмеяться на глупым старшим братом? Но Бервальд не пропадал, стоял рядом, и от него пахло выпечкой.

— Братишка, пошли домой. — Бервальд сел на корточки. Лауге не маленького роста, но сейчас, подавленный и расстроенный, казался не больше пятилетнего ребёнка.
— Не пойду. Там Лукас.
— Да брось, что ты в самом деле? — Лауге не слушал, — А что с твоей рукой? — Бервальд присмотрелся к руке, которую старательно прятал брат, — Кровь?
— Тебе кажется, — огрызнуля Лауге, — Не пойду я, отстань!

Бервальд замер и вдруг, повинуясь неожиданному порыву, обнял брата. Лауге задержался, сопротивляясь, но Бервальд стоял рядом, такой реальный, настоящий... Лауге уткнулся лбом в плечо брата, успокаиваясь. Это не очередная иллюзия Лукаса, всё хорошо.

***


Чёрный дым расползался в стороны, скрывая разорванное на куски то, что раньше было телом Лукаса.

Лауге очнулся в лесу. Безоружный и с закопченным масляным фонарем в руках. Он знал: надо выбраться из леса и, во что бы то ни стало, не дать свету фонаря потухнуть.
Примечания:
Я оплакиваю раны, нанесённые Судьбой,
и глаза мои залиты слезами,
она делает дары живущим,
но меня упрямо обходит.
Истинно то, что написано:
у неё прекрасные волосы и светлый лик,
но подойди ближе и рассмотри —
она окажется лысой.

Carmina Burana;
Fortune plango vulnera.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.