Не бойся

Итак, несмотря на все слёзы, уговоры и даже ультиматумы, однажды это происходит. Конечно, Стайлз предпринимает все возможные попытки избежать вполне логичного исхода, но ему — увы и ах! — не удаётся. В этот день Стайлз хмур, неразговорчив и мрачен. На все попытки отца его расшевелить мальчик гневно передёргивает плечами и смеряет шерифа Стилински таким разъярённым взглядом, что тот поневоле сглатывает, хотя это, разумеется, полнейшая глупость — бояться своего семилетнего сына. Причина неудовольствия маленького темноволосого бледнокожего мальчика с забавной россыпью родинок по всему телу (именно его и зовут Стайлзом, точнее, зовут-то его по-другому, но вот отзываться на своё настоящее имя он отказывается наотрез) проста и банальна. Пожалуй, это знакомо любому ребёнку его возраста, но, тем не менее, Стайлз всерьёз полагает, что у него одного такой бессердечный, жестокий отец! Сегодня Стайлза Стилински ведут к стоматологу. И не то чтобы он боится стоматологов, глупость какая-то! Стайлз уже совсем взрослый, и даже если Лидия Мартин, красивая девочка из параллельного класса, упорно считает его мелюзгой, Стайлз всё-таки уже мужчина, а мужчинам зазорно чего-то бояться. Дело в том, что… ну… Стайлз всего лишь справедливо опасается. Кто их знает, этих стоматологов? Может, высоченный злой великан в белом халате — а именно таким, по мнению мальчика, и будет стоматолог — вырвет ему не тот зуб. А что, если вообще все? Страшно представить! Что скажет Лидия? Да и у лучшего друга Стайлза, Скотта Маккола, будет очередной повод насмехаться над ним! — Пап, давай уйдём, — шепчет Стайлз на ухо шерифу Стилински, боязливо прижимаясь к нему и с недоверием глядя на снующих туда-сюда людей. Вот из кабинета, который мальчик уже про себя окрестил Комнатой Пыток, выходит женщина. Стайлз сверлит её взглядом так долго и упорно, что она это замечает и удивлённо вскидывает тонкую тёмную бровь. Стайлз её решительно не понимает. Как можно выглядеть такой довольной и радостной после стоматолога? — Мистер Стилински, пожалуйста! — спустя несколько минут произносит миловидная девушка, выглядывающая из того же кабинета. Стайлз нервно сглатывает. Совершенно непроизвольно у него начинают дрожать губы. Стайлз чувствует, что ещё немного — и он позорно заплачет, как будто ему не семь лет, как будто он не большой уже совсем. Шериф Стилински тянет своего сына в кабинет почти силой. Мальчик старается сопротивляться, только толку-то, если твой отец — полицейский, и даже при всём при том, что он старается не сделать тебе больно, хватка на твоих запястьях поистине медвежья? Попав в Комнату Пыток, Стайлз первым делом озирается. Всё такое белое-белое, что от этого в глазах рябит. Мальчик осоловело моргает, пытаясь сориентироваться, и, пользуясь тем, что он на время забывает о своём страхе, шериф Стилински впихивает своего сына в неудобное кресло. Тут-то до Стайлза и доходит, что что-то не так, что сейчас ему будет больно… Он героически подавляет вопль и только дёргается, обиженно и непонимающе глядя на отца: так, верно, смотрит подстреленный олень на охотника, не понимая, за что с ним так. — Не бойся, Стайлз, — говорит шериф Стилински, пытается положить руку на плечо сына, но тот рассерженно сбрасывает её и отворачивается, демонстративно надувшись. — Выйдите, пожалуйста, мистер Стилински, — вдруг разносится по комнате звучный низкий голос с хрипотцой. Не-е-ет… таких голосов у стоматологов не бывает! Стайлз уверен в этом на все сто. Но он всё же поворачивает голову — и смотрит. У мужчины, который-не-может-быть-стоматологом, серые-серые глаза и чёрные волосы, забавно торчащие ёжиком. Он достаточно высок для того, чтобы подойти под описание ужасного великана, которыми и бывают врачи, а ещё у него щетина, и поэтому он выглядит достаточно пугающе. Но когда он улыбается, Стайлз — непроизвольно, неосознанно, совсем этого не желая — смущённо улыбается в ответ. — Давай посмотрим, что у тебя с зубом, малыш? — предлагает врач, и Стайлз, ошарашенно хлопая ресницами, кивает. Врач присаживается рядом с ним на корточки. Стайлз уже совсем большой и умеет хорошо читать — поэтому он одними губами, едва слышно произносит, глядя на прикреплённую к халату мужчины карточку: — Де-рек Хейл. — Верно. А как зовут тебя? — Дерек Хейл смеётся, проводит ладонью — шершавой и грубоватой — по макушке Стайлза, когда тот представляется, а Стайлз вдруг как-то совсем и не против. Дерек Хейл натягивает перчатки, берёт какой-то странный инструмент (мальчик нервно сглатывает) и тихо говорит: — Открывай ротик, малыш. Будь Стайлз постарше, он непременно счёл бы такое обращение оскорбительным. Но Стайлзу семь лет, и ему это кажется очень милым. Он покорно открывает рот, закрывая глаза и стискивая подлокотники неудобного кресла до боли в пальцах. Дерек добавляет: — Не бойся. Всё хорошо, ты ведь уже совсем стал мужчиной, а мужчины не станут пасовать ни перед чем, верно? Стайлз кивает. Он плохо запоминает всю процедуру: долгое и мучительное ожидание, сводящее с ума, неприятный холод во рту (Стайлз ещё не знает, что это такое, но подозревает, что это должно бы уменьшить боль), а потом — звёздная вспышка перед глазами. Мальчик ойкает, жмурится, отчаянно удерживая слёзы, а Дерек Хейл тихонько шепчет, поглаживая его по маленькой руке: — Тс-с-с, хорошо, молодец. Ты такой храбрый, Стайлз. А теперь придерживай ватку вот так, пока кровь не остановится. Стайлз рассеянно кивает и, прижимая пальцем кусочек ваты к зияющей дыре на месте ещё недавно пусть и шатавшегося, и болевшего, но всё-таки существовавшего зуба, спрыгивает с кресла. Дерек улыбается, гладит его по голове, в очередной раз повторяет, что Стайлз молодец. Стайлз думает о том, что у Дерека красивый голос — нет, правда, даже голос Лидии не такой, слишком писклявый, — и о том, что от Дерека очень вкусно пахнет. — Спасибо, мистер Хейл, — вежливо говорит он, безбожно шепелявя из-за вырванного зуба. — Зови меня просто Дерек, малыш, — отмахивается стоматолог и легонько подталкивает мальчика к двери. — Тебе пора, Стайлз, твой отец, наверное, уже заждался. Приходи ещё. В его последних словах — насмешка, но такая добрая, что Стайлз против собственной воли улыбается и кивает, из-за чего чуть не теряет ватку. Он рассказывает шерифу Стилински о Дереке Хейле взапой, захлёбываясь, задыхаясь, а отец только тихонько посмеивается и подтрунивает над Стайлзом. Зато теперь все ребята в классе его уважают, ведь Стайлз гордо хвастается тем, каким храбрым и бесстрашным он был у стоматолога! Даже Лидия Мартин, эта рыжеволосая милая девочка с пухлыми губами и огромными глазами, едва заметно улыбается. Стайлз ликует. Кажется, всё идёт на лад. *** Стайлзу Стилински едва-едва исполняется тринадцать, когда он попадает на приём к Дереку Хейлу во второй раз. Теперь зубы уже не молочные, давно выросли коренные (Стайлз самую чуточку ещё этим гордится), только вот один из них всё ноет и ноет, ноет и ноет, настолько, что даже спать невозможно! Дерек почти не меняется. Теперь Стайлз знает, что Дереку Хейлу сейчас около двадцати восьми, что тогда, когда Стайлз пришёл к нему в первый раз, Хейл проходил стажировку (какое страшное слово!), а теперь — настоящий специалист в своём деле. Стайлз чувствует себя безумно польщённым, когда заходит в кабинет, и Дерек, отрываясь от какой-то небольшой книжки, в которой делает пометки, тянет довольно: — Привет, Стайлз. Это удивительно, как можно запомнить друг друга! Теперь Стайлз бесстрашно взгромождается в кресло (оно больше не кажется таким уж неудобным, всё-таки Стайлз для своего возраста довольно высокий, хоть и нескладный) и тихонько объясняет Хейлу свою проблему. Дерек цокает языком. — Открывай рот, — говорит он шутливо, а следующую фразу произносит весело и с едва заметной смешинкой в глазах. — Не бойся. — Я и не боюсь! — Стайлз возмущён. Он сам пришёл сюда, даже отца не стал просить отвести его, просто отпросился с уроков — и вот он тут, а Дерек Хейл, с его приятным голосом, считает, что Стилински чего-то боится! — Конечно-конечно, — Хейл поднимает руки вверх, признавая своё поражение. Стайлз уходит из поликлиники довольный, хоть правую сторону челюсти и тянет неприятно, а во рту всё ещё стоит привкус обезболивающего. *** Стайлзу четырнадцать, когда он осознаёт, что Лидия Мартин его больше не привлекает. Стайлзу четырнадцать, когда он — по дурости, из-за того, что Скотт взял его на слабо — находит страничку Хейла в фейсбуке. Стайлзу четырнадцать, когда у него впервые встаёт на парня. На фотку парня. На фотку Хейла. Стайлзу четырнадцать, и ему хочется умереть. Или убить Скотта. Что-то из этого определённо должно помочь. Конечно, он рассказывает Макколу (тот, кстати, настолько влюблён в Эллисон Арджент, девчонку, которая перевелась к ним совсем недавно, что реагирует на новость об ориентации своего друга относительно спокойно: всего лишь вопит на весь дом: «ТЫ ГЕЙ?!»), и после получасовой истерики Скотт даже говорит, что ему плевать, а Стайлз всё равно его лучший друг. — Только не лезь ко мне в штаны! — заявляет Маккол, подленько хихикая. Стайлз отвешивает ему оплеуху. А потом выгоняет Скотта из своего дома — и проводит минут двадцать перед экраном монитора. Дерек на фотке — небритый, хмурый и, кажется, даже раздражённый. Кожаная куртка и простые джинсы идут ему в тысячу раз больше халата стоматолога. В конце концов, когда вязкая сперма пачкает пальцы и живот Стайлза, ему приходится признать, что Дерек Хейл в кожаной куртке — это, блядь, самое сексуальное, что Стилински вообще когда-либо видел. *** Стайлзу шестнадцать, и он таскается в поликлинику по всякому поводу. Кажется, Дерека это уже начинает бесить: по крайней мере, он отчётливо скрежещет зубами, когда Стайлз в третий раз за день заглядывает и интересуется, не сбегать ли Хейлу за обедом, потому что Стилински, разумеется, совершенно случайно пробегал мимо, направляясь за едой. Тот факт, что дом и школа Стайлза довольно далеко от поликлиники, подростка как-то не волнует. Он таскает Дереку еду, интересуется, не устал ли он, предлагает массаж… Хейл — с годами он стал куда мрачнее и неразговорчивее, и Стайлз, конечно, в курсе, почему, но только всё равно не может с собой ничего поделать — злится и выставляет мальчишку вон, заявляя, что тот не должен приходить, если у него нет проблем с зубами. Разумеется, Стилински всё равно таскается в клинику. Он даже учится готовить, серьёзно! Дерек выглядит польщённым, конечно, когда Стайлз в первый раз приносит ему ежевичный пирог, но потом проводит с подростком долгую и скучную беседу на тему того, что не нужно тратить на Дерека свои силы. Стилински не может не. Его неумелая забота — единственное, на что Стайлз способен. Но даже это в один прекрасный день выводит Дерека из себя. Стайлз вздрагивает и охает, когда белоснежная стена кабинета больно врезается в лопатки; его красная худи задирается, и шероховатая поверхность проезжается по бледной коже, оставляя ноющий розовый след. Дерек сжимает плечо подростка так сильно, будто намеревается его сломать, а потом деланно мягко интересуется, глядя на Стилински своими невозможными серыми глазами так пристально, что тому неловко: — Какого, блядь, чёрта, Стайлз? Стайлз знает — Дерек не ругается матом, только изредка, когда уж совсем взбешён. Стайлз знает о нём многое. Может быть, даже слишком. Но сейчас у него только один выход: прикинуться дурачком и переспросить, а в чём, собственно, дело. Хейл рычит. Это похоже на рёв раздосадованного волка, и Стайлз против собственной воли боязливо втягивает голову в плечи. Дерек стоит так близко, что… Стайлз заливается мучительным румянцем стыда. «Нет, нет, нет, — шипит он себе раздосадованно, зло и бессильно, понимая, что ничегошеньки-то он не сумеет с этим поделать, — пожалуйста, только не это, не сейчас, не надо!» Но каменный стояк, упирающийся в ширинку узких джинсов и скрытый только тонкой материей худи, причиняет боль, а щёки подростка пылают. — Стайлз, ты чего? — тон Дерека тут же меняется. Стилински отрицательно мотает головой, пытается вырваться из захвата, но добивается только того, что Хейл сильнее стискивает пальцы на его худом плече, и подросток едва слышно шипит. Дерек обеспокоенно разглядывает его. Ему стоит приблизиться на какую-то пару сантиметров — и… И Дерек-чёрт-бы-его-побрал-Хейл делает это. Его губы округляются забавной буквой «о»; в серых глазах — непонимание. И Стайлз не находит ничего лучшего, кроме как поцеловать Дерека Хейла. Поцеловать. Дерека. Хейла. Выходит неумело, неловко, смазанно; чужая щетина больно колет губы, но Стайлз всё равно целует, упорно и настойчиво. Кажется, Дерек в шоке, потому что первую пару секунд он позволяет творить с собой что угодно… А потом — отталкивает. — Стилински, твою мать! — о, как он зол, как он зол… Стайлз даже всерьёз начинает беспокоиться по поводу того, что его голову размозжат об эту безликую белую стену. Но Дерек не делает этого. Он вообще от Стайлза отходит. Старается держаться подальше. И Стилински-то, конечно, всё понимает, но… больно. Неприятно. Противно. Будто бы он действительно тот, с кем целоваться-то стыдно! Стайлз не самый красивый парень на земле, возможно, он слишком нескладный, слишком худой, возможно, россыпь родинок на шее, на спине, на всём теле — это не то, что нравится Дереку, возможно, большие янтарные, как говорит Лидия, глаза и короткие тёмные волосы — это не типаж Дерека (хотя, скорее всего, член между ног- это не типаж Дерека), но всё-таки… Ему, как и в первое посещение этого кабинета, хочется разрыдаться. Первая любовь — она такая, она, чёрт возьми, ломает! — Значит, я тебе нравлюсь? — с подозрительным спокойствием спрашивает Дерек. Стайлз — терять-то ему нечего — отвечает: — Я влюблён в тебя. С четырнадцати лет. Иногда мне кажется, что с более раннего даже возраста. Кажется, именно тогда у меня на тебя впервые… кхм, — он смущённо отводит взгляд. — О… — Хейл, герой его грёбанных мокрых снов, замирает. Кажется, он решает что-то очень важное, потому молчит, сосредоточенно глядя в одну точку. — Стайлз, тебе шестнадцать, — наконец, предпринимает он попытку поговорить с парнем. — А мне — тридцать один. Я… Ничего не имею против геев, честное слово. Но я не гей. Понимаешь? Мы не можем быть вместе. Не можем — совершенно. — Да, — соглашается Стилински, и ему стоит огромных усилий заставить свои губы не дрожать. — Я знаю. Я говорю себе это каждое утро, Дерек. Только… — он приближается к Хейлу, и тот молчит, напряжённо глядя на Стайлза. Стайлз обхватывает длинными пальцами его запястье, прижимает к своей груди и — с горечью, с отчаянием, с бессильной яростью и злостью на самого себя — горячо шепчет: — Только вот что мне с этим делать, Дерек, что? У Дерека странный взгляд. Стайлз опять больно стукается спиной о стену. Он даже не понимает поначалу, что его целуют — зло, раздосадованно, разъярённо, до боли, в кровь скусывая губы. Но когда осознание накрывает его, Стайлз не может противиться себе: он обнимает Дерека за шею, вжимая в себя, и — это восторг, это взрыв с горьким послевкусием! — ощущает, что у Хейла, в общем-то, тоже стоит. — Нет… — Дерек отстраняется. Тяжело дышит. Стайлз смотрит на него растерянно, а потом шепчет: — Нет? — Мы не можем, — Хейл отворачивается. У Стайлза сносит крышу. — Ах, мы не можем? — его голос слегка напоминает визг, но, пожалуй, сейчас это можно простить. — Мы не можем, да, да, грёбанный Дерек Хейл? Тогда ответь, вот скажи мне, что ты почувствовал, когда я тебя поцеловал, что ты почувствовал, когда сам поцеловал меня, что? — Ничего, — гулко и тихо. Стайлз сдувается, как воздушный шарик. — Не ври, Дерек, — говорит он тихо, осторожно приближаясь к мужчине со спины. — Я ведь не идиот, мне больше не семь лет. Я прекрасно знаю, что значит, когда у мужчины… — его тонкие пальцы смыкаются на члене Дерека, сжимая через ткань одежды, и Стайлз от самого себя, от своей решительности в шоке, — стоит. Хейл дёргается. Он пытается отстраниться, но Стайлз усиливает хватку и шепчет ему на ухо, горячо и порывисто, с трудом удерживаясь от истеричного смеха: — Ничего, Дерек, совершенно ничего? Правда? В очередной раз он готов к столкновению со стеной. И к чужим губам на своих — тоже более чем. Он чувствует себя немного провокатором, и это парню очень нравится. — Не бойся, — с ухмылкой шепчет Стайлз в губы Дерека, и тот зло рычит в ответ. Стайлз больно прикусывает чужую губу и повторяет, теперь уже, наверное, самому себе, обнимая Хейла так крепко, будто намерен его вообще не отпускать: — Не бойся.