Отражённая в зеркале

Небо было затянуто свинцовыми облаками. Казалось, ещё немного и пойдёт дождь. Холодный ветер пробирал до костей, заставляя ёжиться при малейшем его порыве. Анна находилась в библиотеке около окна. Девушка сидела на подоконнике, прижавшись лбом к стеклу, и с грустью поглаживая переплет книги с алой обложкой. От старого, почти забытого волнения, медноволосая трепетала, боясь раскрыть фолиант. Чудилось, произойди это, вернется их прошлое. Прошлое, охваченное мраком и со стойким запахом боли и одиночества. Терзаясь сомнениями, Анна неспешно раскрыла книгу, и дрожащей рукой взяла небольшой портрет из шкатулки страниц. Разглядывая каждую черту лиц изображенных людей, девушка пыталась представить, как они жили, что делали, как любили. Какой были семьей. На стуле сидела молодая женщина лет двадцати пяти со светлыми волосами. На её лице сияла легкая счастливая улыбка, которая отражалась в фиалковых глазах. За её спиной стоял высокий мужчина с огненной шевелюрой, в глазах которого горел робкий счастливый огонек. На коленях у женщины сидел ребенок пяти лет от роду. Рыжие волосы отца, сияющие глаза матери. Они выглядели настоящей семьей. Но от осознания, что этот портрет является единственным, на котором запечатлена вся семья Де Моубрей, у Анны вставал ком в горле. Через месяц родители погибли. Их жестоко убили, но ребенок чудом смог выжить, будучи серьезно ранен. Ни это ли знак свыше? Знак, что этот ребенок должен жить. Двери тихо раскрылись, Анна даже не слышала этого. Она была настолько увлечена своими размышлениями, что позабыла обо всём вокруг. — Что ты делаешь? — раздался холодный голос, звенящий от ярости. Рыжеволосая вздрогнула и с испугом посмотрела на вошедшего. Войд не сводил с неё горящего взгляда. Он был слишком напряжен, как готовая лопнуть в любое мгновение струна. Парень умышленно не смотрел на портрет, избегал его. — Я... — Анна вскочила, и рамка выпала из её рук. Звук столкновения предмета с полом показался оглушительным, словно выстрел. Девушка неловко присела, желая поднять портрет, но Войд ногой отпихнул его. Девушка подняла взгляд на рыжеволосого. — Войд... — Ты должна была запомнить, Анна. Благодаря Пондеро у нас одни воспоминания на двоих. Но это не значит, что и чувства у нас одни. — Взгляд аметистовых глаз пригвоздил графиню к полу. Она боялась даже пошевелиться, ни то что вздохнуть. Войд и раньше не отличался вежливостью, даже более, он почти всегда был груб. Но время шло, и Анна смогла с этим смириться. Привыкла. Приспособилась. Сложно сказать, когда она стала бояться ранить его чувства. В один момент девушка просто поняла, что ей не безразличны его терзания, не пустым звуком являются сказанные с холодом слова. Но так как сейчас, она его никогда не боялась. Войд напоминал ей бешеного зверя. — Ты прав, — Анна встала и несмело подала голос. — Благодаря этой цепи мы разделили одно прошлое. Но Пондеро не только это сделала — она связала нас. — Прекращай Анна. Хватит играть в жизнь, — взгляд Войда пустел с каждым словом. Это словно выжигало его. Погружало в беспросветную тьму. Больше ни сказав и слова, парень развернулся и стремительным шагом покинул комнату. Девушка на дрожащих ногах подошла к небольшому столику и, нагнувшись, подняла портрет. С дрожащей улыбкой Анна большим пальцем провела по лицам изображенных. — Он не хотел. Ему тоже больно, мы просто по-разному выражаем свои чувства. — Губы Анны сильнее задрожали, но она не позволяла улыбке сойти с лица даже тогда, когда их коснулись капли слёз.

***

Войд прикрыл глаза, позволяя пальцам летать над клавишами. Комната стала наполняться сначала нерешительными, робкими аккордами. Начало всегда дается нелегко, оно пробуждает такие ненавистные чувства, вынуждает их снова расцвести в сердце. Ранить. Но чем четче становятся видны эти кровоточащие раны, тем смелее становятся руки, играющие мелодию. Пальцы уверенно находят путь к нужным нотам. Каждый аккорд выжигает слова в памяти. Заставляет ненавидеть, желать отказаться от прошлого. Забыть, уничтожить. Боль звучит в каждой ноте, виднеется в каждом движении рук. Разрывающая тоска по счастью легко читается в плотно сжатых губах, в прикрытых глазах и легких покачиваниях в такт мелодии. Войд живет сейчас этим моментом, живет каждым сыгранным звуком. Нет ни мира вокруг, ни времени. Лишь симфония звуков, отражающая жизнь. Словно то зеркало, в которое он смотрел перед тем, как изменилась его жизнь. Безвозвратно. Мелодия становилась решительнее. Более громкой, более отважной. Слишком открытой для посторонних ушей. Окончательно запретной. Он отдает всего себя в этот момент. Позволяет быть по-настоящему искренним, раз сбросить маску притворства. Вспомнить какого это — быть собой. Дышать открыто без тяжести обмана. Обмана, в который уже начал верить сам. Жить им. Обманывать других. Отгородиться за стеной безразличия. Не подпускать никого. Никого не любить. Ни о ком не заботиться. Лишь позволить ненависти жить внутри. Лишь раз отбросив это, так страшно снова возвращаться. Страшно не справиться с этой ношей. Сломаться в неподходящий момент. Позволить хоть кому-то разобрать по камешку высокую стену, скрывающую израненную душу. Молодую уничтоженную душу. Пальцы летают от клавиши к клавише. Звук появляется за звуком. Связь с миром всё тоньше. Она так зыбка, так тонка, её можно порвать неосторожным движением руки. Даже вдохом. — Я не помешал? — раздается так близко, что Войд в испуге отдернул руки от клавиш и мгновенно распахнул глаза. Чуть нагнувшись, с интересом заглядывая через плечо, Брейк вопросительно приподнял брови. А после, всего мгновение спустя, его губы искривляются в усмешке. Войд уже привычно отворачивает от Шляпника голову и закрывает крышку фортепьяно. — Ни чуть, — голос ни сфальшивил, ни дрогнул. Ни коим образом не выдал чувств парня. Но он знал — Зарксис ему не верит. Пока он не поверит сам себе — никто не сможет. Шляпник ожидаемо хмыкнул и уселся на фортепьяно. Покачивая ногами, мужчина с улыбкой смотрел на рыжеволосого. — А ты не такой уж и ледышка, как говорит Анна, — чуть склонив голову в сторону, пепельноволосый немного прищурился. Это вышло у него так естественно, что Войд опешил. — Ты заигрываешь со мной? — Даже пораженно распахнутые глаза не могли выразить всю степень удивления Де Моубрея. — А даже если и так, то что ты сделаешь? — Что-то новое появилось в улыбке Брейка, как-то по-иному мужчина взглянул на рыжеволосого. — Прекрати свои шутки, Зарксис, — холодно ответил Де Моубрей, скрывая растерянность. Шляпник опустил голову, и волосы полностью скрыли его лицо. Тишина была настолько звенящей, что в ушах стоял шум. — Так не интере-е-есно, — Брейк улыбался, глядя на свою куклу. — Эмили, что же творится. Неужели я настолько плох? — Мужчина сокрушительно покачал головой. — Совсем стариком стал! — воскликнул Зарксис, соскальзывая на пол. А после рассмеялся. Войд, не зная как реагировать на это, продолжал следить за Брейком в надежде хоть что-то понять. Безуспешно. Мужчина не желал раскрывать своих карт. — Что это ты играл? — спустя время спросил пепельноволосый, с интересом поглядывая на клавиши, ранее приоткрыв крышку фортепьяно. — Музыку. — И так понятно. Сам сочинил? — полюбопытствовал Брейк, переводя взгляд с клавиш на Войда. Парень несмело кивнул. — Как называется? — "Фарфор", — голос слишком тихий. Предательски робок. Войд проклинает себя за слабину, которая становится видна. — Интересное название, не находишь? — Шляпник пробегает пальцами по клавишам, ухмыляясь своим мыслям. Парень лишь хмурится, не понимая, к чему ведет Брейк. — Наш мир похож на фарфор. Так же хрупок, так же нестабилен и прекрасен в тот же миг. — Возможно, — соглашается рыжеволосый, наблюдая за руками Зарксиса. Мужчина перебирает ноты, и они складываются в незатейливую мелодию. — На мой взгляд, осколки куда красивей. — Фальшивый звук, неправильное звучание. Отхождение от нот. И Шляпник убирает руки от клавиш, закрывая крышку. — Осколки означают конец. По-твоему это красиво? — Опуская голову, Войд чуть прищурил глаза, словно поражаясь мыслям Брейка. — Но конец служит началом для чего-то нового. А рождение всегда прекрасно. — Улыбаясь, Зарксис поворачивается к парню. Рыжеволосый поднимает голову и встречается взглядом с мужчиной. — Даже если от осколков осталась одна пыль? — Перед глазами Войда промелькнуло множество моментов, когда эти самые осколки превращались в пыль. Эти образы убивали все эмоции, и его голос снова звучал холодно. — Пыль? — удивленно проговорил Брейк, дивясь реакции Де Моубрея. Его пустому взгляду. Полному спокойствия лицу. Войд резко встал. Сделал несколько шагов, но движения получились рваными. Сделав ещё шаг, он замер. Глаза расширились, воздуха стало резко не хватать. Парень в удивлении смотрел перед собой, а после сжал рубашку на груди. Дикая боль пронзила всё тело. Ноги подогнулись, и он начал падать. Брейк чудом успел подхватить Войда. Но стоило ему лишь присмотреться к лицу рыжеволосого, как он не на шутку разволновался, хоть и был встревожен поведением графа. В глазах читался страх, а на лице испуг. Переведя взгляд ниже, на то место, где Войд сжимал рубашку рукой, Зарксис с силой отвел руку, понимая, что чтобы там ни было, это является причиной такого странного поведения. Войд противился как мог, но шок ещё не до конца прошел. Лишь Шляпник отодвинул ворот рубашки, как потрясенно замер. На груди Войда была печать нелегального контрактора. И стрелка совершила свой ход.