Отражённая в зеркале

У грусти есть множество оттенков. Можно грустить о чем-то давно позабытом, но по-прежнему ценном. Это светлая грусть. Ведь мы понимаем, что это были замечательные времена и вещи. Но есть грусть, которая тонким налетом оседает на сердце. Только почему-то эта пелена застилает взор и сжимает всё внутри до противной пустоты. До дрожи и холодного пота по спине. Разница между этими крайностями практически необнаружима, а границу так легко пересечь. Светлая грусть может перейти в пустую, но никак не наоборот. Ужасная особенность. Но что странно, иногда у нас получается найти золотую середину и продержаться на ней достаточно долго. И это чувство больше похоже на тоску. Кажется, будто не хватает чего-то, что помнишь только ты. И это убивает. Распахнув двери, ведущие в поместье Де Моубрей, Ванесса печальным взглядом обвела уже подзабытую обстановку холла. Толстый слой пыли — вот подарок, преподнесенный ей временем. Два года. Два года она не появлялась здесь. Как было сложно покидать это место, так и сложно возвращаться. — Вы так и будете стоять в дверях? — нагло протиснувшись мимо девушки вперед, парень осмотрелся. Увиденное не порадовало его, и он скривился. — Я думал, что здесь будет... — он подошел к перилам главной лестницы и провел по ним рукой. — …чище. — Огромное количество пыли, которое он собрал белой перчаткой, не могло его порадовать. Блондин поморщился и опустил руку. — Два года прошло как-никак, — пожав плечами, герцогиня прошла внутрь и осмотрелась. Ничего не изменилось. — Распорядись, чтобы слуги начали уборку. — Вздыхая, девушка немного приподняла подол платья и направилась по лестнице на второй этаж. Пройдя мимо музыкальной комнаты, рыжеволосая на мгновение задержалась и прикрыла глаза. Сколько же ошибок можно совершить, если позволить постороннему внести поправки в свою историю. Сколько непоправимых вещей можно было бы избежать. Раскрыв глаза, девушка пошла дальше, не сворачивая больше и не останавливаясь. С каждым шагом почему-то казалось, что она больше не сможет. Задохнется. Сломается. Но упрямо совершая шаг за шагом, Ванесса дошла до библиотеки. Потянувшись к двери, герцогиня заметила, как сильно дрожит её рука. Стремительно раскрыв двери, Ванесса замерла от накрывших её эмоций. Всё осталось так же, как и в тот день. Перевернутые и разбросанные вещи. Порванные книги, разбитые статуэтки и светильники. Засохшая лужа крови на полу. В глазах защипало, и Ванесса до боли закусила губу. Если она не сможет справиться с этим, то не было и смысла возвращаться. Всё что было, являлось лишь началом. Дальше будет лишь трудней. Сглотнув, рыжеволосая прошла в комнату, и, перешагнув через разбитую вазу, остановилась. — А здесь еще больший бардак, — раздалось за спиной, и Ванесса неосознанно вздрогнула. Обернувшись, она встретилась взглядом с серыми глазами блондина. — Джереми, прояви хоть немного уважения, — устало вздыхая, герцогиня подошла к окну и раздвинула тяжелые портьеры. Свет наполнил комнату, освещая каждый её уголок. — Лучше бы вы этого не делали, теперь кажется, что здесь пыли раза в два больше, — оторвавшись от созерцания открывшейся перед ним картины, Джереми поспешил подойти к Ванессе, но, перешагивая через сломанное кресло, споткнулся и, падая, вцепился в чудом уцелевший торшер. Звон на мгновение оглушил не только блондина, но и девушку. Он осторожно поднял на неё взгляд и понял, что лучше бы не делал этого вовсе. Ванесса была зла. Аметистовые глаза метали молнии, а сжатые в тонкую полоску губы обещали ему веселые пару дней. Вставая, Джереми попытался отряхнуть удлиненный пиджак из бардовой замши. Но вскоре понял, что это неблагодарное дело, ведь успехов совершенно не наблюдалось. — Его стоимость я вычту из твоего жалования, — отворачиваясь, рыжеволосая ещё раз обвела взглядом комнату и поспешила на выход. Воспоминания, связанные с этой комнатой, давили на неё. Ей в след раздался тяжелый вздох. Джереми с брезгливостью осмотрел комнату. Двойная порция ненависти досталась старой луже крови на полу. Что тут можно сказать, он на дух не переносит грязь.

***

День неумолимо приближался к своему завершению. До самого захода солнца слуги небольшими группками перемещались по поместью, не забывая приводить комнаты в надлежащий вид. Хоть к вечеру было и не всё убрано, особняк уже был похож на себя года два назад. Ванесса поплотнее закуталась в шаль. Всё же, что ни говори, а вечером становилось всё холоднее день ото дня. Колючий ветер становился злее и проникал даже под плотные и теплые вещи. Но почему-то девушка никак не могла прекратить засиживаться на балконе до появления луны на небосклоне. Так было и в этот раз. Новая привычка дала о себе знать, и герцогине ничего не оставалось, как только с тоской вспоминать былые дни. Было столько прекрасного в вечерах, которые проходили в родовом поместье, что сердце в груди слабо ноет. Так не хватает собеседника, который бы разделил эти мгновения слабости. Не хватает Анны. Двойника, способного скрасить любой разговор своей болтовней ни о чем. Жаль, что нельзя вернуть то время. — Speculi imaginem sumus. Una semper vera, altera exemplum, — слова сами слетели с губ. Они прозвучали, как проклятье. Руки сжались, и ногти впились в ладони. — Что это значит? — голос Джереми сопровождался тихим стуком подноса о небольшой столик. Две чашки с чаем легонько брякнули, но ни капли не выплеснулось на поднос. — Так ли это важно? — Устало поправив шаль, Ванесса потянулась за чаем. Озябшие пальцы обжигались о фарфор, но вопреки желанию отдернуть руки, девушка не сделала этого. Блондин с мгновение стоял неподвижно, сверля серыми глазами свою госпожу, а после плюхнулся в соседнее плетенное кресло. — Я уже привык к тому, что все Ваши слова важны. Но также я привык и к тому, что Вы никогда не поясняете мне их смысл, — пожав плечами, Джереми отхлебнул из чашки. Губы рыжеволосой растянулись в легкой улыбке, а во взгляде аметистовых глаз мелькнуло что-то не свойственное герцогине. Так старшие смотрят на детей, которые впервые осознали нечто важное. Одну из основ жизни. Джереми заметил этот взгляд, но промолчал. Хоть он и был старше Ванессы на несколько лет, роль младшего в их отношениях его вполне устраивала. Это открывало для него некоторые возможности и расширяло рамки дозволенного. Ванесса поднесла чашку к губам, но стоило ей лишь вдохнуть аромат, как тут же отдалила от лица изделие из фарфора. — И когда же ты прекратишь свои попытки меня отравить? — бесшумно ставя чашку на поднос, герцогиня Де Моубрей вопросительно вздернула бровь и с легким прищуром посмотрела на Джереми. — Госпожа, как я могу считаться потомком дома Цайер, если прекращу это занятие? — наигранное недоумение, вкупе с мальчишеской непосредственностью давало просто потрясающий эффект. Ванесса лишь усмехнулась. А в следующее мгновение снова взяла свою чашку, и под потрясенный взгляд блондина сделала глоток. — Больше не используй омелу, у меня к ней уже давно иммунитет. — Вставая, рыжеволосая поправила шаль и направилась в сторону дверного проема, ведущего в коридор второго этажа. Подходя к своей комнате, Ванесса краем глаза заметила, что луна уже красуется бледным пятном на черном небе. Привычки такие коварные вещи.

***

Слабый огонёк свечи подрагивал, грозясь вовсе погаснуть. В комнате было слышно лишь скольжение пера по бумаге. Резкое зачеркивание, снова шуршание, а после лист скомкан и брошен на пол. Прерывистый вдох, и перо остервенело движется по бумаге. Слова сливаются в сплошную линию, перед глазами всё плывет, но скомканная бумага снова летит на пол. Сколько уже было попыток — столько и комков на полу. Всё пространство вокруг стола завалено ими. И всё равно получается не то. Перо ломается в тонких пальцах. Мутный взгляд некоторое время недоуменно смотрит на руку, не понимая, почему не может писать. После снова возвращается к листу. «Я не имею права просить, но почему-то больше никому не могу написать...» Так хочется это зачеркнуть. Ведь он подумает, что ей больше не к кому обратиться. Что у неё больше никого нет, кто может помочь. Ведь даже в его согласии нет уверенности. Но перо по-прежнему сломано, и взгляд дальше скользит по строчкам. «...после всего, что было, наверное, ты последний, кому я стала бы писать. Не из-за ненависти, из-за страха, что ты лишь рассмеёшься мне в лицо...» Глупо раскрываться перед таким человеком, но это кажется правильным. Неясно почему, просто ощущается глубоко внутри. Смутное чувство, побудившее вообще взять это треклятое перо, что пачкает сейчас пальцы, заливает бумагу чернилами. Уже некоторых слов и не разобрать. «...я столько должна была тебе рассказать, когда была возможность. Но ты вел свою игру, в которой у меня была главная роль. Не жаль ли тебе, что в итоге не я сыграла финальную сцену?..» «...Ни этого ли ты хотел? Увидеть, как на месте... окажусь я? Как же я... тебя. За всё, что было...» Вроде, она не хотела обвинять его, но это получилось само собой. Перо неслось по бумаге, а руки не хотели слушаться. Почему же она просто не возьмет новое перо и не начнет новое письмо? Пошатнувшись, девушка поднялась. Стул с грохотом упал у неё за спиной. Отшвырнув сломанное перо, пальцы схватили исписанный красивым почерком лист бумаги и поднесли его к огню свечи. Ненасытное пламя пожирало письмо фрагмент за фрагментом. Чернила бледнели, и обгоревшая бумага серым пеплом оседала на письменный стол. Глаза успели прочитать последние строки прежде, чем их поглотил огонь. «...я не должна, но прошу. Я прошу твоей помощи. Помоги мне...» Последний клочок письма прахом осыпался на стол, и Ванесса завороженно смотрела на него. А после перевела взгляд на догорающую свечу. — Помоги мне... Зарксис. — Огонёк погас, погружая комнату во мрак. Девушка закрыла глаза и сморгнула слёзы. Ванесса подошла к огромному окну, и её взгляд устремился к луне. Спустя мгновение на губах была привычная усмешка. Будет лучше, если никто не узнает о её порыве. Пусть слабость этой ночи навсегда останется не больше чем прахом. Ей никто не сможет помочь. Одна в окружении змей. Но она справится. Другого выбора просто нет.