Отражённая в зеркале

Порой всё идёт не так, как хотелось бы. И за частую, причиной тому являемся мы сами.

Иногда, вне зависимости от желания, мысли уходят слишком далеко. Можно просто сидеть и думать обо всём и ни о чем. Одновременно. У Брейка же было полное право на это. Но в тот же миг, это было недопустимо. Ему не нравилось происходящее. Кто бы знал, насколько ему всё это не нравилось! Будь возможность, он бы собственными руками удушил каждого из них. Хотя, возможность то как раз и есть, нет... желания это делать? От этого простого осознания Зарксис устало вздыхает, тяжело откидываясь на спинку кресла. Взгляд лениво скользит по небольшому столику из светлого дерева, покрытого тонким слоем пыли. Еле заметные круги чая на поверхности, фантики от конфет. Бывает, как ни оттирай пятна — след останется. Шляпник чувствовал каждый след, оставленный на нём прошлым. Почему-то сейчас, когда зрение практически пропало, он слишком остро ощущает каждый шрам, оставленный на его теле. Каждую мысль, медленно убивающую рассудок. Добивающую раз за разом всё искусней. Не прибедняйся, ты ещё не совсем выжил из ума. Хоть бы это было правдой, большего ему не нужно. Ещё одна ложь. Лгать себе — что может быть ужасней и проще? Этим он жил раньше. До Бездны. После стало совсем уж бессмысленно это делать. Не было ради кого. Но теперь... А что, собственно, изменилось? О, он может перечислить слишком много всего. Не хватит дня. Шляпник любит детали. Шляпник любит видеть злость на чужих лицах. Рассеянно протягивает руку и не глядя берёт чашку с чаем. Фарфор холодом обжигает пальцы. Холод не любит холод. Один заражает другой. Прогибает под себя и завладевает. Возможно, так происходит и в жизни. Нет, однозначно так. Какие ещё сомнения? Мужчина делает небольшой глоток и, поморщившись, сцеживает чай обратно в чашку. Тоже холодный. — Ты меня вообще слушаешь? — Рейм как-то устало вздыхает, сверля Шляпника раздраженным взглядом. Ему надоело говорить с пустотой. Надоело делать вид, что всё в порядке. Надоело возвращать друга в реальность. — Ага, — откликается глухо, даже не взглянув на парня. Лунетт нервно поправляет очки, сжимая зубы. Карие глаза мечут молнии. Но Брейк не видит. Не замечает. Его словно и вовсе здесь нет. От этого Рейм на секунду отводит взгляд, чувствуя вину за свою злость. Брейк усмехается, словно знает, что чувствует русоволосый. И от этого Лунетт не выдерживает. — Хватит уже! Хватит вести себя так, словно жизнь кончена! Ты — жив, живы те, кто тебе дорог. Что ещё нужно?! Почему, черт возьми, ты заставляешь страдать тех, кто рядом с тобой?! Рейм практически выдернул мужчину из кресла, хватая его за ворот рубашки. — Если тебе всё равно, то уйди. Исчезни и останься в памяти всех тем Брейком, каким тебя знают. Каким ещё помнят. Лунетт срывается на шипение. Ярость затмевает сознание. Но стоит лишь ему понять это, как он испуганно отпускает Зарксиса, отшатнувшись. — Неужели я вывел из душевного равновесия вечно спокойного и незаменимо-неутомимого работника «Пандоры»? — мужчина в удивлении смотрит по сторонам, ища подвох. — Не шутка? — подозрительно тянет, щуря глаза. — Чего не увидишь на старости лет. — Качает головой, разворачиваясь к столику из светлого дерева, покрытого тонким слоем пыли с еле заметными кругами от чая и фантиками от конфет. Брейк ловко подхватывает чашку из фарфора, которая не обжигает пальцы холодом. Одним глотком выпивает весь чай, не чувствуя омерзительный холод внутри. — Так о чём ты говорил? — спрашивает бодро, перекидывая руку через шею Рейма. Никто не любит видеть столик с пятнами. Но бывает, как ни оттирай пятна — след останется.