Отражённая в зеркале

Чем больше проходило времени, тем спокойней становилась жизнь. Не было больше горестей. Но и радости не было. В поместье Де Моубрей больше не слышно смеха и звонких голосов. Прислуга напоминала оживших призраков — молчаливые и незаметные, как тени. Ванесса больше не сближалась с тем, кого брала в личное услужение. Ей хватило и одного раза. Отношения с Рейнсворт наладились. Если так можно назвать нейтралитет и устоявшееся перемирие. Шерон не могла долго выносить общества рыжеволосой, и здесь всё более чем понятно. Именно по этой же причине Де Моубрей избегала общества Рейма и Гилберта — слишком сильные чувства они в ней пробуждали. Чрезмерно это походило на пытку. Осознание своего прошлого заняло чуть больше нескольких месяцев. Депрессия углубилась после памятной встречи с Данталионом, но присмотр Лунетта смог вернуть девушку к жизни. Это было ещё одной причиной, чтобы избегать русоволосого. Ей было стыдно смотреть Рейму в глаза. Ванесса занялась торговлей. Частыми стали поездки в другие страны. Но она возвращалась каждый раз. Упрямо шла туда, где будущего для неё не было. Только осознание всегда приходит. Какими бы не были обстоятельства и наши желания. Это то, что невозможно контролировать, от чего бесполезно сбегать.

***

Ноги практически не слушаются. Утопают во влажной траве. Мелкий дождь моросит с самого утра. А к горлу подкатывает ком. И это ужасающее томление в груди, раздирающее сердце. И так каждый раз. Каждый раз, стоит лишь решиться... прийти. Ванесса осторожно кладёт букет белых лилий на землю, а после с тоской смотрит на надгробную плиту. Слезы набегают на глаза так привычно и вместе с тем будто впервые. Она чувствует, как кровь застывает в жилах. Останавливается, замирает на какое-то мгновение. Такое бесконечное и мимолётное. Просто слышит насколько бешено бьётся сердце, чтобы после пропустить ход. Упасть вниз, сорвавшись с самой высокой скалы. Пальцы до судороги стискивают полы жилета. Такого привычного-ненавистного-чужого. Жизнь будто обрывается. Струны лопаются одна за другой. Она рвёт их. Все, кроме одной. Имя которой «Зарксис Брейк». Ветер завывает, разметая огненно-рыжие волосы по плечам и спине. Аметистовые глаза потонули в бесконечности боли и тоски. Такой глухой, несмолкающей ни на миг. Её словно выжигают изнутри. Каждой мыслью, неосторожным позволенным воспоминанием. Ей кажется, что все секунды, проведенные один на один с Брейком, впиваются в каждую клетку тела. Это чувство потери где-то гораздо глубже. На уровне ДНК. Боль разрывает голову. Доводит до скрипа зубов своей медленной пульсацией. С ним её вселенная замирает. А после летит как птица в Бездну. Они связаны. Незримо, но прочно. Ванесса не разорвёт эту связь. Это единственное, что останется с ней. До конца. До последнего вздоха. Нерешительного взмаха ресниц и нескольких капель на щеках. — Cum tantummodo relucere semianimes vultus speculum,* — Ванесса слабо улыбается. Чувствует, как эта улыбка врастает в кожу. — Ты стал моим. Отвернувшись, девушка направилась к карете. Она ощущала себя куклой. Поломанной марионеткой без кукловода. Всё просто. Он сейчас в земле. Сырой, тёмной. Без воздуха. Без малейшего права на жизнь. Это нельзя называть неправильным. Её желание уехать. Невозможно жить там, где всё напоминает о человеке, умершим так и не сказав то, что вертелось на языке. Карета отъехала. Ванесса вжалась в сидение и зажмурилась. Слёзы лились даже сквозь ресницы. Дыхание перехватывает. Воздух кончается, и всё внутри сжимается в один комок. Ноет от этой тупой боли. Отчаянный вдох вперемешку со всхлипом. А после в голове звучит такой родной и любимый голос. С его извечной усмешкой, ехидным прищуром единственного алого глаза. «Я люблю тебя». И с губ срывается, переполненное отчаянья и сумасшедшей надеждой на реальности, такое желанное: — Я тоже.