six days

- Ты забудешь его, Чонгук. Мама, наверное, знает многое. Чонгуку кажется, что в такой ситуации он может доверять лишь ей, или же это все какой-то синдром ребенка - хочется защиты, теплого молока и легкого поцелуя в макушку. Или такого синдрома не существует вообще? В любом случае его пальцы до сих пор нервно сжимают выдвигающуюся, пластиковую ручку чемодана, а сам он до сих пор стоит на пороге собственного дома, в котором веет запах детства и неловкости. Неловкость не особо вписывается в эту атмосферу, но будет оставаться до тех пор, пока сам младший не соизволит ей приоткрыть дверь. Ему действительно очень неловко - перед Сокджином, перед родителями, перед таксистом, у которого теперь заедает ручка двери, так сильно её дергал на себя юноша. Но в первую очередь все-таки перед Сокджином, хотя тот и вел себя как подонок. Несносный подонок, в которого, словно наивный ребенок безответно влюблен Чонгук.

Наверняка, он единственный представить вышеупомянутого синдрома.

- Я пойду в свою комнату? - Вопросительный тон здесь ни к чему, ведь все вокруг такие гостеприимные, наигранно радушные - даже вечно ворчливый дедушка, что сидит на своем диване круглыми сутками и упивается оздоровительными передачами по объемному телевизору. Даже он встал, чтобы встретить внука как подобает добродушному родственнику. Все вокруг собрались, словно стервятники перед умирающей добычей, и никак по-другому это не назовешь: матери нужны ответы, хоть она и терпеливая, дождется их до завтрашнего утра, наверное; отец жаждет новых открытий, словно Индиана Джонс, а также познакомить Сокджина с собственным, тяжелым ударом прямо в челюсть. Чон думает, что зря родился мужчиной, раз даже родной отец, который должен был дать хорошего подзатыльника и крепким словом попросить не переживать, хочет защищать его. Ну да, такой совсем хилый, с выкрашенными в темно-бордовый оттенок волосами, он кажется еще таким тинейджером, которых только в оздоровительных программах дедушки показывают - они пытаются справиться со своей молодостью. Чонгук пытается справиться со своей неразделенной любовью, и поэтому отнекивается от лишних рук, что хватают его единственный чемодан, и отправляется наверх, скрываясь за тяжелой, дубовой дверью - очень рано он снял табличку "вход воспрещен". Вещи остаются в тесном пространстве, будто бы дожидаются возвращения обратно. Младший тоже надеется поскорее вернуться под опекающее крыло Сокджина, поэтому и заваливается на застеленную кровать в верхней одежде, не желая раздеваться. Он ждет. Проверяет собственный смартфон на наличие новых сообщений, разочаровывается и снова ждет. Вдруг старший смягчится? Напишет, как обычно: "Куда ты запропастился, мелкий? Ужин уже остывает, а хён, наоборот, закипает!" И вернет его в свою жизнь. Но сообщений до сих пор нет - ни спустя час, ни спустя два часа. Чонгук знает, что жить в вечном ожидании подобно самоубийству, но прекратить не может, ведь юношеские закидоны дают о себе знать, а так же играющие в крови гормоны. Именно под их воздействием он сам, первый начинает строить самую настоящую поэму, и сразу же удалять, словно маленькая девочка. Но всему есть логичное объяснение: кучу сообщений Сокджин удалит, возможно, даже не притронется к диалогу с его именем, а вот от телефонных звонков избавиться не так просто. Черный список? Слишком по-бабски, его хен не такой. - Не такой ведь? - Тихо произносит он, слыша гудки на том конце провода. Гудки, давящие на нервную систему, и тишину, обволакивающую, словно медовый спас. Или же словно жужжащие повсюду пчелы из этого же медового спаса - белый шум какой-то.

Двадцать пятый кадр в голове. Взрывы и фейерверки.

Откуда все эти эмоции, прилипшие светло-розовым оттенком к Чонгуковским щекам? Скорее всего от долгожданного ответа. Это всего лишь первый его звонок за два часа самобичевания в собственной комнате, и пять часов переезда налегке, а на том конце все-таки прерываются гудки.

Это практически победа.

Чон слышит грузный вздох, такой родной, отчего-то даже не больно ударяющий по ноющему сердцу, а после уставшее: - Ты что-то забыл? - Забыл. И я приеду забрать это, Ким Сокджин.. Хён. И улыбка наползает сама по себе, потому что не слышно ответа. Не слышно какого-то грубого слова, каких-то отрицаний и отговорок. Сокджин просто кладёт трубку, и Чон просто, вдруг ни с того ни с сего широко улыбается, поправляя блекло-серую шапку на голове. Кажется, ему стоит взять чемодан с собой.