took a chonce

Луи ощупывает живот и чувствует ощутимое уплотнение. Не могло же его разнести с казенного супа из кипяченой воды и пары плавающих в ней капустных листов. В последнее время Томлинсону кажется, что его кровь кипятит дьявол, температура выше на целый градус, только простуда ли это? По утрам все чаще подташнивает, как будто он сидит на крошечной лодочке и его бросает из стороны в сторону. Он мог отравиться здесь или... может быть такое, что самокрутки, которые он с трудом достал, заплатив последние деньги, не просто из табачных листьев? И, если честно, курить уже не так хочется, — теперь Луи находит этот запах просто отвратительным, раздражающим чувствительные ноздри. А еще эта усталость! Конечно, все дело в бесконечной работе с подъема до отбоя, но эта ломота, даже когда он ложится на твердую койку... И этот тяжелый, тянущий спазм внизу живота! Он так беспокоит, не дает отвлечься ни на мгновение, не напоминает обычную тяжесть после еды, не похож на голод, даже отдаленно не схож с болью после удара ногой в живот, что-то обособленное, другое, такое, чего он ни разу не испытывал, хотя не мог похвастаться безупречным здоровьем. Луи кусает губы, чтобы тяжелый вздох не сорвался с них и не повис в холодном воздухе, мгновенно замерзая и кубиком льда падая на пол, чтобы разбиться. Зябко. Больше, чем зябко — несравнимо холодно. – Иди к врачу, – сквозь зубы сипит сосед по камере, замечая, что Луи уже несколько минут гладит живот, и хрипло кашляет в рукав — ему тоже холодно. Луи сглатывает слюну и встает. В последний момент в поясницу что-то отдается. Он нервничает, когда выходит вместе с другими заключенными и краем глаза видит Лиама вместе с толпой других таких же, как он. Они все похожи. Если они приходят, значит действительно любят или умеют любить. Сосед по камере рассказывал Лу, что когда первый раз угнал машину, к нему приходили многие знакомые и приятели, а в последний раз перестала приходить даже мать, только сосед по парте, с которым он и не говорил ни разу в школе, заходил иногда. Пейн целует его и они долго не могут оторваться друг от друга. Луи не может сдержать вздох облегчения, когда видит, что Лиам сегодня смотрит на него также нежно, как раньше. Он цепляется за не позволительно короткие минуты их свидания, чтобы целовать, целовать, целовать своего Лиама. – Как ты? – У Луи язык не поворачивается спросить, как там на воле. Он непроизвольно избегает слова вроде «камера», «свобода» и «тюрьма», все еще имея призрачную нить, соединяющую его и мир за оградой. Ему не страшно. Просто когда он закрывает глаза, он видит Лиама за стеной, и ему больно, потому что его мир ограничен камерой, тюремной библиотекой, двориком, столовой и душевой, идеальным лицом Пейна в его воображении, а мир Лиама не ограничен вообще. Вокруг него сотни людей, возможностей и шансов, он волен делать, что хочет. У него нет вины. – Стабильно, – слабо улыбается Лиам, разглядывая Луи с ног до головы и не может наглядеться. Он держит его за руку, потому что в глубине души очень боится, что он исчезнет, как исчезал каждое утро, когда оказывалось, что его тихое сопение под боком просто плод разыгравшегося воображения. – Ничего не происходит. Иногда заходит Зейн. Луи не знает, как ему обозначить сотни своих мыслей вслух, вспоминая, что Малик всегда был между ними. Он ходил на те же вечеринки, подливал Лиаму что-то в бокал, пользовался тем, что Томлинсон мог отлучиться, чтобы повиснуть на шее Пейна. И если тот укол в грудь, который ощущает Луи, подумав на мгновение, что у Малика теперь отличная возможность завладеть его парнем, можно было как-то обозначить, это был бы нечеловеческий крик раненого зверя, но никак не короткое «О». – О, – Тюрьма все же чему-то учит, и показное равнодушие — это первое, чему он научился. Луи цокает языком и делает вид, будто ему все равно, хотя голос все равно понизился, чтобы было не так заметно, что в горле застрял комок, потому что Лиам — это любовь, которой он жил. – Он увивался за тобой, на сколько я помню. – Прошу заткнись, – Лиам закатывает глаза, обнимая Луи за талию, и прячет свое лицо у него в шее, жмется губами к теплу его кожи, такому родному и уже заметно чужому. – Я всегда буду любить лишь тебя. – Не всегда, – в глазах Луи что-то неуловимо меняется. В голосе проскальзывает еле заметная нежность, но сомнение Томлинсона все равно не нравится Пейну. Он открывает рот, чтобы возразить, но Луи предупреждающе цокает языком. Он берет руку Пейна в свою ладонь, кладет ее на живот. Лиам не понимает, но непроизвольно наслаждается теплом, какого не чувствовал уже давно. Томмо делает выдох и вдох, и почти хочет сплюнуть, поцеловать Лиама еще раз — отчаянно, словно Джульетта, что пытается втянуть последний вдох своего Ромео вместе с каплями яда с его губ — а потом уйти к себе в камеру и скрывать от Пейна до конца своей жизни, но еще он видит, что Лиам смотрит на него с беспокойством, как мама-кошка за первыми шагами своего котенка, и не может ему лгать. Еще один вдох, потому что сейчас или никогда. Он набирает воздух в легкие, почти слышит, как ветер гуляет внутри, и говорит на выдохе, потому что в противном случае просто подавится кислородом. – Там внутри сейчас маленький Пейн. Твой малыш, Лиам. Луи прячет глаза и кожей чувствует, как вспыхивают его щеки, как на них распускаются алые маки, которые распространяются по его телу, словно он стал маковым полем. И в глубине души его удивляет способность так остро переживать, потому что он, если разобраться, заключенный. Про них говорят, что они без души, без совести, без чувств. Но сейчас он боится реакции Пейна, боится сильнее, чем когда-либо. Даже сильнее, чем той ночью на улице, когда он разбивал в кровь костяшки своих пальцев. Что Лиам рассердится или ребенок не такой желанный, как для Томмо. Пейн изумленно хлопает глазами и не верит своим ушам, но румянец на щеках Луи говорит красноречивей слов, и Лиам испускает почти торжествующий вопль, прежде чем накинуться на Луи с удушающими объятиями, который почти хрипит от нехватки воздуха. И, конечно, к ним спешит охранник, но Луи успевает жестом показать, что так задумано и не может сдержать немного нервный смех, потому что впервые за все это время видит Пейна таким обезумевшим от счастья. И мысленно Томлинсон уже корит себя за свои преступные мысли, потому что знает — Лиам будет отличным отцом. – Сколько... сколько ему? – задыхаясь от радости спрашивает Лиам и осыпает лицо Лу поцелуями. Ему хочется сжать Томмо до хруста ребер, но он заочно боится что-то ему повредить. Хочется подмять под себя или носить на ручках до самого конца, но запоздало приходит мысль, что он не может, поэтому просто берет в свои ладони его руки и целует каждый палец, уже огрубевший от работы. – Десять недель, – отвечает Луи и улыбается. – Целых десять. – Мне надо поговорить с начальником тюрьмы. Тебе нужна отдельная камера... Луи прикладывает к его губам палец, не давая договорить. – Мне нужен лишь ты, – шепчет он. – А ты теперь всегда со мной. *** Работать с каждым днем становится все тяжелее, и сосед по камере отговаривает Томмо делать это ради «пузожителя». И Томлинсон даже не обижается, когда кто-то зовет так маленького Пейна. Он вообще где-то в облаках — тюремная роба кажется тогой, а там, под сердцем, его пинает ножкой крошечный Лиам, наверняка похожий на него, как две капли. Как маленькая капля на большую каплю. И Лиам часто к нему приходил. Луи больше всего любил эти моменты. Когда Пейн садился рядом с ним и слушал, что происходит в его животе, как будто там была целая вселенная. И если раньше его отношения с другими заключенными были не такими уж гладкими, то теперь все изменилось. И Луи, вперевалочку топая из библиотеки во двор, чаще останавливается чтобы с кем-то поговорить и дать потрогать живот. – А что будет, когда он родится? – спрашивает Майкл. Он здесь не надолго и вряд ли вернется еще раз, поэтому уделяет очень много времени тому, что пристает ко всем с разговорами. Луи удивленно поднимает брови, пока парень с довольным видом разглядывает довольно круглый живот. По расчетам тюремного врача остался почти месяц — Томлинсон ждет с нетерпением, когда возьмет его на ручки и впервые прижмет к сердцу. Майкл виновато кусает губы и делает непонятный жест руками. – Он будет жить с отцом? – жизнерадостно уточняет он. – То есть со мной, – кивает головой Луи, поглаживая живот. Малыш очень часто пинается и вообще ведет себя довольно неспокойно. Особенно, когда Томмо нервничает, словно чувствует его. – Я говорил про твоего парня, – продолжает Клиффорд. – Лиам же? – Ни за что! – слишком резко говорит Луи и отворачивается, обнимая себя за живот. Майкл чувствует себя круглым идиотом. – Мне сидеть всего пять лет, если буду хорошо себя вести, срок скосят. Он будет со мной, он всегда будет со мной. Луи повторяет это раз за разом, и Майкл, похлопав его по плечу, решает оставить Томлинсона одного. Луи прислоняется к стене и съезжает по ней вниз. Ему кажется, будто у него возобновляются панические атаки, но это не то, что желает, чтобы малыш чувствовал даже косвенно. Он закрывает глаза, и в темноте вспыхивает фонарь. И кожа покрывается мурашками от холодного ветра, когда в темноте появляются силуэты и у кого-то из них блестит нож. Луи чувствует, как страх сковывает тело, он кипит злобой. Рука Лиама дрожит в его ладони, и Томлинсон выпускает ее лишь для того, чтобы стиснуть кулаки и... – Никто и никогда не разлучит меня с Лиамом. Он всегда будет со мной. Его лучшая часть, – хрипит Луи, и сумасшествие вместе с кровью бежит по венам. Его личное сумасшествие. Он опускает голову и с нежностью смотрит на живот, где живет маленькое чудо, плод большой любви, самой искренней. Томмо мельком думает, что он уже тогда был с ними. Теперь, когда он в тюрьме, это единственное, что связывает его с Лиамом, и он не может позволить никому — даже самому Пейну — отнять его. Он пробудет с ним вплоть до того момента, когда двери откроются и его выпустят на свободу. Это то, чего не было и никогда не будет у Зейна, который изо всех сил пытается привлечь внимание Пейна. Луи выпрямляется. – Люби только меня и Лиама, хорошо? – говорит Луи животу. – И никому не позволяй вторгаться в нашу семью. Он знает, что малыш его слышит. *** Луи разглядывает его, раскрыв рот. Он такой крошечный, намного меньше, чем он себе представлял. Такой... комочек чего-то кричащего, перепачканный кровью, такой... не похожий ни на него, ни на Лиама. Томмо прижимает его к себе и выдыхает — настоящий. Живой. Теплый, с тонкой кожей, с пронзительным голосом от которого почти дрожат стекла. Луи знает, что дети должны кричать, и он надеется, что этот вопль поднимет на уши абсолютно всех, потому что это его мальчик, маленькая звездочка, результат столкновения его и Лиама, пусть будет самым громким, самым дерзким и вместе с тем, самым добрым. Пусть брезгует ложками, пусть учится играть на фортепиано, пусть стачивает первые зубы о морковь и портит их милки уэем, пусть даже сделает тату, если захочет. Это самый лучший человек в его жизни — он еще никогда не видел настолько чистых, невинных детей. Луи ни разу не видел детей в первые мгновения их жизни, даже несмотря на то, что у него есть младшие сестры. Луи не видел, но знает — этот мальчик отличается от остальных. Он не хочет отдавать его в руки медсестры, ему не нравится простынка, в которую они его заворачивают. Он холодеет от ужаса в те мгновения, когда врач забирает мальчика, чтобы взвесить, проверить его состояние, и когда малыш возвращается в его руки, Луи успокаивается. Луи не спит днями и ночами, а слушает, как малыш сопит, как он кричит, как он причмокивает губами, когда Томмо подносит к его рту бутылочку. Ему не терпится показать Лиаму, какой этот малыш замечательный, самый лучший — Пейн точно уверится в этом, когда увидит его, потому что другие дети слишком не идеальные. В тот момент, когда малыш впервые открывает для него глазки, Луи обжигает ослепительный, по-кошачьи голубой глаз, словно небеса, словно морская вода на солнечном пляже. Томмо чувствует, как влюбляется. А когда его спрашивают об имени, Луи не думает ни секунды. – Смотри, это Найл, – говорит Томмо, показывая Лиаму что-то маленькое, завернутое в тонкое одеяльце. – Сейчас он спит, но когда он проснется, ты увидишь, что у него потрясающие глаза. Лиам бережно берет одеяло и впервые смотрит в лицо своего сына. Он действительно спит и даже не просыпается, когда Пейн берет его в руки. Несколько секунд он не отрывает от него взгляда, неумело укачивая, а когда поворачивается к Луи, видит, что Томмо улыбается. – Правда, он лучше всех? – Томмо с гордостью переводит взгляд на Найла. – Я пою ему каждую ночь. Он в полном восторге. Ну, мне так кажется. – Вау, – наконец, говорит Лиам, и в этот момент Найл зевает и открывает глаза. Пейн прекрасно знает биологию и понимает, что для сына он что-то перевернутое и размытое, но не может не признать, что — да, у него потрясающие глаза. Он поправляет рукой одеяло, и в этот момент Найл крепко хватает его за палец. Лиам открывает рот и с восторгом смотрит на Лу, но Томлинсон, видимо, видит это не в первый раз, поэтому улыбается еще шире и просто кивает головой. В следующий раз, когда им разрешают увидеться, Найл уже уверенно сидит у Луи на ручках и обнимает за шею. У него темные волосы, и они забавно торчат. Он недоверчиво косится на охранников и ерзает туда-сюда, но почему-то успокаивается, когда видит Лиама и совсем не капризничает у него на руках. Пейн позволяет ему исследовать себя — дергать за волосы, засовывать пальцы ему в ноздри, пробовать на вкус веревочку от его подвески, пока Луи без умолку говорит о том, что Найл научился сидеть, сжимать и разжимать ручку, как он радуется, когда Томмо подражает звукам, которые он издает, и Лиам слушает внимательно и с завистью, потому что свидание раз в несколько месяцев уже становятся для него убийственными. Найл водит рукой по его щетине — ему впервые дают такое потрогать — и приходит к выводу, что ему это нравится. Гладко выбритый Луи насмешливо смотрит на Пейна, который мало что понимает, но при этом пребывает в полном восторге, а когда малыш, развеселившись, начинает издавать странные звуки, он даже открывает рот. – Скажи ему что-нибудь, – подбадривает его Луи, подходя ближе. – А-а-а, – неуверенно тянет Пейн. Малышу этого достаточно. – А-а-а! – более протяжно и громко повторяет Найл, и Лиам вначале даже пугается. Но видя, что малыш улыбается, его отпускает. Он целует его в лоб, и мальчик хихикает. И Лиам хочет продлить это мгновение, но время течет куда быстрее, чем ему кажется. На самом деле Лиам очень завидует, потому что когда он приходит в следующий раз, у малыша уже есть любимая игрушка, а в другой раз он узнает, что Найл сказал свое первое слово, но Пейн крепится, потому что никогда — даже на свободе — Луи еще не был таким счастливым. Лиам просто смотрит, как ловко Луи управляется с Найлом, как легко предугадывает, что он хочет, и не может налюбоваться, но вместе с тем он тоже хочет участвовать в его взрослении, но когда он намекает на это, Луи злится. – Ни за что, – шипит он, словно разъяренная фурия и отнимает Найла, чтобы прижать к сердцу. Мальчик в восторге от подобного проявления нежности и стискивает край его робы маленькими пальчиками. Когда Луи начинает говорить, его голос дрожит от обиды. – Тебе легко говорить, потому что ты там — на свободе. А у меня ничего нет. У меня есть только ты. Только часть тебя — напоминание о том, что все, что между нами было — правда. Что ты дотрагивался до меня и любил меня, что ты все еще мой. И, если ты отнимешь его у меня, это будет очень жестоко. Лиам качает головой и обнимает Луи за талию, он шепчет, что это не правда, что он бы ни за что не отнял у него малыша, просто очень сильно по нему скучает и ему больно с ним расставаться. Томмо не плачет, но все равно шмыгает носом, а Лиам клянет себя и мысленно зарекается больше не поднимать эту тему, потому что Томлинсон слишком остро на это реагирует. Но он все равно затрагивает её через два года, когда Найл уже бойко что-то лепечет, сильно картавя при этом. Он узнает его и даже зовет папой, впрочем, не в первый раз — это очень радует Лиама, и они несколько минут наслаждаются компанией друг друга — малыш рассказывает ему про то, как два дяди сцепились за обедом и смешно катались по полу, пока их не разняли охранники, и Лиам делает вид, будто находит это смешным. Луи говорит, что малышу нужно спать и тихо напевает, что его Стокгольмский синдром находится в его комнате, и что отдаст ему все свое сердце, если он позволит ему начать все сначала, а еще о том, что он позволял ему использовать себя с самого первого дня, и Найл перестает щебетать, сонно трет глаза и прижимается к нему головой. У него с ним нерушимая связь, потому что Лиам впервые видит, чтобы ребенок так слушался родителя. Лиам разглядывает малыша — он уже отлично знает, что к чему и понимает, когда с ним разговаривают, поэтому Пейн даже радуется, что Найл собрался подремать. Он садится рядом с Луи и берет его за руку — он знает, что будет то же самое, что и в тот раз, но все равно заговаривает об этом, потому что это необходимо. – Ты ведь понимаешь, что еще немного и он поймет, что находится в тюрьме, – говорит Лиам и чувствует, как Луи впивается ногтями в его ладонь. Пейн прислоняется к его голове своей и целует в щеку. – Если у него останутся отчетливые воспоминания об этом месте, он ведь все равно будет говорить об этом. Тогда ему придется не сладко в детском саду и в начальной школе... – Не забирай его, – перебивает Луи, с тревогой косясь на Пейна. – Он все, что у меня есть. Это не честно, Лиам. Он мой, не забирай его. – Он и мой тоже, – осторожно говорит Лиам. – Тебе осталось чуть больше, чем полгода. За это время у него сформируется вопрос, почему в девять часов решетки закрываются, почему ты ходишь в этом кобинезоне того же цвета, что и у других, почему они ругаются матом, почему во дворе колючая проволока, почему... – Перестань! – Луи выдергивает руку и кладет ее на голову Найла, чтобы успокоиться. Он не говорит больше ничего, но заметно нервничает. Пейн слезает с лавочки и садится перед ним на колени. – Всего полгода. И ты больше никогда с ним не расстанешься. И со мной тоже. А я буду приводить его к тебе, обещаю, – говорит Лиам. Луи отводит глаза, Пейн видит, что в уголках собираются слезы. Он целует его руку, потом целует макушку Найла, и снова пальцы Томлинсона. – Я тебе клянусь, что буду самым лучшим отцом. После тебя, разумеется. – Дело не в этом, – вздыхает Луи. – Ты отличный отец. Но ты такой далекий и так нужен мне. А я грязный. Даже для здешних заключенных я грязный. Я грязный — не спорь со мной — даже для тебя. И только Найл считает меня чистым и безоговорочно мне доверяет. А теперь ты говоришь мне такое... что уже скоро я стану и для него грязным. И он будет смотреть на меня, как все... – Ты всегда будешь для него особенным, Лу, – объясняет Лиам. – Но тюрьма это не то место, где лучше воспитывать ребенка. Я все еще есть у тебя. Я твой, и если тебе нужно доказательство, смотри не на Найла, а на солнце. В тот день, когда оно перестанет светить, я перестану быть твоим. Луи втягивает воздух через ноздри и обнимает Найла крепко-крепко. – Только не позволяй Зейну с ним играть, хорошо? Лиам с нетерпением ждет, пока его обыщут на КПП, мысленно прокручивая в голове, как будет целовать Луи, как прижмет его к себе, как скажет: «Добро пожаловать домой», а ночью наконец-то отлюбит его так сильно, что завтра Томмо точно не встанет. Он бы с радостью привёл Найла — тот во всю постигал азы играния на игрушечной гитаре и мечтал показать папочке, что он умеет — но Луи попросил в своём письме не делать этого. Лиам дрожит. Но дрожь приятная. Он входит сюда в последний раз и на этот раз заберет Луи с собой. Он ждёт, пока ему откроют двери, но этого не происходит. Он говорит, что пришел к Луи Томлинсону, что его сегодня выпускают, но встречает полный непонимания взгляд. – Вы ошиблись. Томлинсона освободили тринадцатого. Ровно неделю назад.