took a chonce

13 лет спустя. Он несколько раз пригладил волосы, хотя заранее уложил их гелем, и на всякий случай закатал рукава, но через несколько секунд резко спустил их обратно, попутно отряхивая не существующую пыль с плеч и локтей. Конечно, он тысячу раз посмотрел на себя в зеркало, причесался, даже побрился, воспользовался самым дорогим одеколоном, но все равно чувство собственной нелепости, почти суеверного страха и подобие паники не давали ему пропустить ни одной витрины, чтобы не взглянуть на себя и нервно не одернуть что-то из одежды. Хотелось выглядеть идеально, насколько это возможно для человека, еще четыре дня назад пребывавшему в Детройте. В пуловере было слишком жарко для такого тёплого и солнечного дня, хотя день уже плавно приближался к вечеру, да и все дело было в том, что он просто нервничал. Стоило ему задуматься, как хотелось пить, он бросил взгляд на голубую бутылку в крошечном киоске и вспомнил, как они с Пейном обливались водой тогда, шестнадцать лет назад. Иногда Лиам хватал его поперек туловища, поднимал, и они смеялись, как сумасшедшие. Возможно, они и были такими. Он передумал покупать воду, попросил у уличного торговца бутылку охлажденного зеленого чая с газом. Он ни разу не покупал воду в бутылках после того случая. По дороге осталась последняя оживленная улица, и он остановился, щурясь, взглянул на солнце. Горло щекотали невидимые щупальца страха, забираясь в самые потайные уголки и растворяясь там в чёрную липкую жижу, закупорившую вены, перемазав легкие черной смесью, как нефть пачкает тельца чаек после крупных крушений. Интересно, какая у них теперь семья? Ездят ли они за город на выходных? Интересно, добился ли Зейн своего, и они живут втроем, Найл зовет его «папа», а Лиам «любимый»? Прижимался ли Найл к нему, когда видел страшные сны, и шептал ли Зейн ему на ушко, что все будет хорошо? Или все-таки нет, и Лиам нашел кого-то лучше, кто смог бы достать маленькому Найлу солнце? Интересно, на сколько хорош тот, другой? Они говорят о нем хоть иногда или он — табу, запретная тема? Найл помнит его, хоть немного? Видит ли он в странном сне бледный потолок камеры, чувствует ли невесомое дыхание Волка в свой затылок, не спящего ночами, чтобы обеспечить ему покой? Что будет, когда он зайдет? Лиам вежливо и отстраненно притворится, что все так и должно быть и позволит ему посмотреть на сына и познакомиться с ним или уведет Найла наверх, и малыш, конечно, будет подозревать неладное, но никогда не подумает, что пришел его папа. Хотя Найл уже не малыш. Ему шестнадцать. Где-то в этом возрасте они с Пейном и начали встречаться. Кровь в жилах застыла: или Зейн откроет дверь, увидит его и захлопнет перед носом, потому что зачем позволять преступнику рушить их семейную идиллию? Или испугается больше всех, потому что даже несмотря на долгие тринадцать лет он, конечно, остается первой любовью Лиама, болезненной и от того более ценной? И он будет настраивать Найла против него, чтобы не подпустить близко к родным? Он сжал кулак: нет, он увидит его. Никто не помешает ему увидеть его маленькое солнышко, дотронуться и обнять. Если понадобится, он снова слетит с катушек. Он засмеялся и заметно выпрямил спину, решительно сворачивая на знакомую улицу. Он видел её почти каждый день во сне. Она болью отдавалась в груди, каждый ее квадратный дюйм, который они с Лиамом прошли, держась за руки, каждый поцелуй, полученный в свете закатного солнца, нескончаемые объятия — все это видела эта улица, и он был рад видеть ее снова. Каждый взгляд на знакомые вещи отдавался покалыванием на кончиках пальцев, тугими жгутами под коленями, крючками, растаскивающими органы в разные стороны. Все старое и новое смешалось, но это была она — те же заборы, выкрашенные светлой краской, те же садовые гномы с кое-где облупившимся покрытием, где-то новые надувные бассейны, пахнущие резиной и хлоркой, старые зелёные шланги, напоминающие змей, новые шезлонги в хаотичный горох и неравномерную полоску, неизменные маргаритки в клумбах, огромные тенты на пол-двора, каких раньше не было, и еще много всего, такого уместного, такого родного и такого... чужого. Он подошел к их дому — все тот же белый забор по колено, зеленая лужайка, где пестрят одуванчики, подсолнечники у дома и... Он застыл на месте, разглядывая красно-синие качели, которых раньше не было. Вероятно, Найл попросил. Наверное, он провел не один день, качаясь на них, взлетая высоко к солнцу, навстречу ветру. Должно быть, сначала он был слишком мал для качелей, и Лиам держал его, потом мальчик научился качаться сам, а теперь, скорее всего, он стал слишком большим, и они стоят во дворе, никому не нужные, одинокие, потихоньку ржавеют под дождями, и яркая краска облупляется под гибельными лучами солнца. Возможно, Найл иногда проходит мимо, дотрагивается своими пальчиками до их поверхности, их железное тело еще помнит тепло его тела, как помнит он. Он заставил себя отвернуться от них, не думая о том, сколько всего он упустил, сколько потерял, сколько не успел, и подошел к дому по дорожке, поднялся по ступенькам и трижды позвонил. И каждая трель старого звонка только проделывала брешь в груди — почему ты не поменял мелодию, Лиам? Раньше — ох, как давно было это раньше — Пейн специально не брал ключи, чтобы Он вечером открывал ему дверь. И Лиам брал его на руки, нес в дом, целовал, и это было... Он покачал головой, прикусывая нижнюю губу. Конечно, это было замечательно, и никак иначе. Послышался лёгкий топот, кто-то заскользил по линолеуму, чуть не въехал в дверь, но вовремя выставил ладони – они тихо шлепнули о деревянную поверхность. Дверь со скрипом распахнулась, и он чуть не ослеп от сияния невероятных небесно-голубых глаз, пронзивших его со всего маху, точно копье валькирии. Он узнал его сразу. На него смотрел худенький, низкорослый подросток в большой футболке, которая съезжала вниз, оголяя хрупкое плечо. Волосы непривычно светлые, местами выбиваются темные корни, старательно уложены. Маленькие веснушки — раньше их не было — очаровательно разместились на его личике. Губы тронуты лёгкой улыбкой и обнажают неровные, но такие милые зубы. И, конечно, его глаза. Небесные, тёплые, ослепительные, глубокие, родные, далекие, нежные, космические... – Вы к кому? – спросил Найл жизнерадостно. Из мальчика бил поток энергии, она чувствовалась хотя бы по тому, как быстро он бежал открывать дверь, и плескалась сейчас вокруг них, окутывая и разлетаясь брызгами одновременно, согревая, но не обжигая, как море после заката. Он больше не помещался на ручках, но все еще занимал все четыре камеры сердца. «К тебе, дурачок», – чуть не ответил он, но просто улыбнулся, как улыбался раньше, когда смотрел, как он спит, обхватив его за палец. Мальчик вернул улыбку в сто раз ярче. – Мне нужно поговорить с твоим отцом, – сдержанно произнес он, представляя, как прижмет Найла к себе и зацелует макушку, лоб, щеки. Как раньше, Найлу тогда это нравилось, потому что он смеялся так сильно, так громко... Найл обернулся и истошно закричал: – Па-ап, это к тебе! – Он шутливо потер уши, чем развесил Найла, который затворив дверь за гостем, провел его в гостиную, хотя Он знал куда идти. Гостиная ни капли не изменилась, равно как и коридор. Кроме фото в рамках. Там, где раньше были их совместные с Лиамом фотографии, теперь везде был улыбающийся мальчик. Где-то он ел гамбургер, где-то провожал взглядом улетевший воздушный шарик, бережно держал в руках игрушечную гитару, а чаще всего обнимал Лиама, но всегда буквально светился от радости, и даже через фотобумагу, Он чувствовал тепло лета, холод зимы и свет, исходивший от его мальчика. Найл плюхнулся на мягкий диван и указал на место рядом с собой, любезно приглашая сесть рядышком. Он сел, опустив бутылку с чаем на столик, и снова оглядел гостиную. Его футбольный мяч так и выглядывал из-за занавески, словно он не исчезал так надолго, кто-то заботливо накачивал его, чтобы он не сдувался. Идиотская ваза, купленная на какой-то распродаже так и стоит в углу, а в ней, наверное, так и лежат запасные ключи и фантик от сникерса. Картина, нарисованная от балды углем так и висит на кнопках около полки — лицо Лиама в несколько быстрых штрихов, неумело, но как-то живо и просто. Ему стало тяжело дышать, и он повернулся к мальчику. Найл следил за каждым движением гостя с вниманием и неподдельным интересом. В гостиную из кухни неторопливо вышел Лиам, немного взмокший — рукава закатаны, на нем черная водолазка по талии. На запястье пятно от соуса, невольно вызывавшее улыбку. В руках было кухонное полотенце, которое мгновенно выпало, когда он увидел, кто сидит на диване, непрерывно озираясь, зажав руки между колен. Найл задрыгал ногами, выражая неподдельное желание узнать все-все-все. – А вот и я, – тупо произнес он, хотя представлял это по-другому. Сотни раз думал о том, как бросится ему на шею, поцелует в губы, но не мог сделать это сейчас. Он явно видел пропасть между ними, в которой колыхались дни и ночи, закаты и рассветы, зимы-осени, проведенные вдали друг от друга с другими людьми. И он понимал, что является для Лиама назойливой тенью прошлого, тогда как Лиам для него до сих пор вся жизнь. Лиам провел тринадцать долгих лет, живя обычной жизнью, воспитывая их сына, пытаясь, вероятно, наладить личную жизнь и скорее всего у него кто-то есть. Он же не мог. – Луи... – сдавленно произнес Пейн, сделав неуверенный шаг навстречу. В одном Луи был прав — он действительно был призраком. Эфемерным, еле видимым созданием. Лиам явно не мог поверить в его существование, точнее, во внезапное появление. И как бы Томмо не хотел переиграть это, разрядить ситуацию, он испуганно качнул головой в сторону Найла, поднимая брови. Нельзя. Он слишком долго думал об этом. – Трой Остин, – быстро закончил Луи и шутливо поклонился в сторону Найла, который сгорал от любопытства, впервые видя этого человека и не понимая, почему обычно веселый отец стоит в ступоре с побледневшим лицом. Видимо, к ним редко заходили гости. Луи даже выдохнул с облегчением — ему явно было проще от осознания, что никто с пакистанскими корнями не ошивается в этом доме, никто не протягивает загребущие ручонки к его Найлу, никто... не трогает Лиама. – Старый друг твоего отца. Лиам поджал губы, невольно соглашаясь играть по правилам, если Луи так угодно. С него станется исчезнуть лет на тринадцать, и снова тупая, разрывающая боль, ощущение ненужности, предательства, даже какой-то... измены. Ждал ли он? Ждал. Все это время, непрерывно. Открывал глаза с надеждой вернуться в тот день, когда оставил Найла с няней — Луи же просил, чтобы он не позволял Зейну играть с ним — поцеловал в макушку и поехал прямиком в тюрьму, чтобы забрать его домой, и Луи бы стоял там и ждал его, а дальше он бы обхватил его за тонкую талию и некоторое время они бы так и стояли, прислонившись друг к другу лбами, но этого не случилось. И Лиам стал ждать. Но ждать своего Луи. С его собственным именем. Пауза слишком затянулась, и Луи снова повернулся к Найлу. Он не мог налюбоваться, все время сравнивая его с малышом, сидевшим у него на ручках. Такой похожий на них и одновременно совершенно другой, все еще ребенок, но уже достаточно самостоятельный и понимающий. Намного лучше их обоих, вобравший лучшие их качества, самые приятные внешние черты, не обделенный даже голосом. Особенный, необычный, невероятный, восхитительный, чудесный. Всегда таким был. – Ты так вырос, – вырвалось у Луи, и в голосе явно услышалось нескрываемое восхищение и неприкрытое обожание. Он, конечно, не знал, каким стал Найл, но был уверен — что лучше его нет. Может, он просто был обычным родителем, бесконечно повернутым на своем ребенке. Он всегда был уверен, каждый раз, когда закрывал глаза и представлял, каким он стал. – За тринадцать-то лет, – невольно фыркнул Лиам, поднимая с пола полотенце и, наконец, вытер соус с запястья. Они снова встретились глазами, и Луи показалось, что взгляд Пейна заметно блуждает по его телу. Хриплый голос выдал все с потрохами. – Ты ведь остаешься? – На ужин, – подсказал Луи. Лиам быстро взглянул на него и вышел из комнаты. Он как раз готовил. Найл, покосившись на дверь, продвинулся ближе. – Вы хорошо знакомы? – спросил он с интересом, незаметно для себя похлопав в ладоши, немного нервничая. – Папа обычно не предлагает остаться. – Намного ближе, чем кажется, – заботливо пояснил Луи. На секунду он задумался, хрустнув костяшками. – Мы общаемся еще со школы. Но я не был здесь последние тринадцать лет. И... Я не предупредил его, когда ушёл, поэтому он обижается. На самом деле это не важно, Найл. Лучше расскажи о себе. – А откуда Вы знаете моё имя? – Я неплохо общался с тобой в детстве, – Луи чуть не подавился своей ложью. Он баюкал его, качал, пел ему песни, учил говорить и ходить, держать в руках ложку и карандаш. «Неплохо общался». Да он жил им. Томмо несколько раз моргнул, сдерживая слезы. – Но ты, вероятно, меня совсем не помнишь. – Отнюдь. Мне кажется, я Вас знаю, У Вас знакомое лицо. И голос, – нащебетал Найл, к величайшему удовольствию отца. Конечно, он помнил голос, который непрерывно напевал ему незамысловатые мелодии и рассказывал сказки, пока у языка были силы ворочаться. Но даже если глотка совсем пересыхала, он не умолкал, пока Найл не успокаивался или не засыпал. Луи улыбнулся. – Я доволен жизнью. Мы с папочкой отлично ладим. Я люблю смотреть спортивные каналы, познавать новое. Люблю кушать, у меня быстрый метаболизм. И мне нравится гольф. А еще я пою. И... – И? – Ну, – Найл запнулся и нервно хихикнул, поправив волосы. Томмо понял, что его сейчас посвятят в тайну. Голос Найла понизился до доверительного шепота. – Я собираю вещи своего отца. Мы недавно разворошили чердак и я нашёл его блокнот со стихами. Я люблю эти мелочи. Они связывают нас, хотя я и не видел ни одной его фотографии. «Чтобы случайно с ума не сойти, если увидишь меня на улице. Продуманный ход, Пейн», – подумал Луи, про себя цокнув языком. Это было вполне в его духе. Конечно, он старался защитить и уберечь их мальчика. Томмо бы на его месте вышиб его в ту же секунду, как он появился на пороге. Найл не заслуживал отца-преступника, отца-беглеца, отца-Луи. Ведь родители звезд не черные дыры, ведь родители бесконечных океанов не подземные ключи. – Отличное хобби, малыш, – искренне похвалил Томмо, положил руку на его плечо и несильно сжал, чтобы приободрить. – Правда. Найл улыбнулся. – Спасибо, – благодарно произнес он и внезапно всполошился. – Но я должен помочь папе с ужином. Я всегда помогаю готовить. – Конечно, иди. Я поброжу по дому, если ты не против, – ему плевать, что думает об этом Лиам, если малыш против, он не сдвинется с дивана ни на дюйм. Найл бодро направился к кухне, утопая босыми ножками в длинном ворсе ковра. Луи сам любил так делать по молодости. – Только не заходите в комнату с голубой дверью, – предупредил парень. – С тех пор, как папа умер, туда никто не заходил, кроме отца, конечно. Томмо в шоке уставился на дверь кухни, где исчез Найл и где обитал сейчас Лиам. Умер. Умер! Отлично, Пейн, просто прекрасно. Умер... Ты отлично вышел из неловкой ситуации, очень продуманный ход. Зачем объяснять что-то Найлу, рассказывать подробности, говорить, как тогда что произошло? Убей его отца, ведь лучше быть мертвым, чем преступником! Лучше не быть вообще, чем быть таким отцом! Потому он и ушел тогда. Еще несколько минут смакуя тяжелую мысль, Луи встал и медленно исследовал первый этаж, стараясь особенно не шуметь, чтобы не привлекать внимание Лиама и Найла. Больше всех его заинтересовал чулан, куда они раньше сбрасывали всякий хлам. Лиам не изменил этой привычке, и Томлинсон благодарен, что косвенно может проследить взросление сына. Старая обувь Найла из крошечной превращается во взрослую, сравнявшуюся с его, трехколесный велик теперь опора для велосипеда побольше, и он тоже уже мал для сына, а старые игрушки вообще лежат в пыли. Луи посмотрел на маленькие перчатки на верхней полке и накрыл их ладонью. Раньше Найл своими крошечными пальчиками обхватывал его шею и прижимался лбом. Теперь такого не будет. Короткая очередь из болючих пуль-воспоминаний наискосок прошла по животу. Луи ощупал живот, физически чувствуя, как что-то вытекает. Ха. Просто душа. Лу поднялся на второй этаж и зашёл в комнату, которая должна была быть детской, хотя они с Пейном тогда не планировали ребенка. Это было негласно, на будущее, которое настало раньше, чем они предполагали. Наверное, сюда нельзя входить, и Найл, как и все подростки безумно желал личного пространства, но Луи очень хотел знать, чем его малыш живет, дышит, и он, помявшись, зашел. Первое, что увидел, сбило его с толку. Старый ковёр из его комнаты, который он восемнадцать лет назад отволок на чердак, его футбольная футболка с “Томлинсон” на спине аккуратно висит на стуле, покрывало на кровати, которое ему дарил Зейн, но Луи им никогда не пользовался, теперь нашло применение. Томмо прошел вглубь комнаты — с люстры свисает ловец снов, подарок одной из младших сестричек, рядом с ним футбольный свисток еще со средней школы, на книжной полке его школьная литература, аккуратно обернута в прозрачные обложки, напоминающие пищевую пленку, банка с ракушками с моря, статуэтка гуся, Луи бросил взгляд на кровать, увидел на подушке застиранного плюшевого медвежонка — первую игрушку Найла — и схватил его обеими руками. Господи, неужели он тут? До сих пор. До сих пор! Ему показалось, что в горле образовалась пробка. Воздух застрял, запираясь внутри, как проблемный подросток. Томмо беспомощно открыл рот. Найл его обожал, потому что не было ни секунды, чтобы он выпустил его из рук. Он был его вечным спутником, другом, собеседником, младшим братиком. Иногда малыш точил режущиеся зубки о его ушки, но чаще просто засыпал, уткнувшись носом в его плюшевое пузико. И везде таскал с собой, ласково прижимая к себе, как домашнего любимца, как что-то самое родное и дорогое. Луи сел на кровать и провел рукой по ненавистному покрывалу. Здесь его малыш спит, видит цветные сны, мечтает или лежит, как раньше прижимая к себе медвежонка. Может, Лиам сидит рядом на этом стуле, и они разговаривают подолгу, пока малыш не уснет. Узнать бы, о чем они говорят, что обсуждают, о чем мечтает, чем живет и дышит, как существует, чем интересуется. Посмотреть бы на его достижения, а если их нет, помочь бы достигнуть все то, что он желает. Просто побыть бы рядом. Луи сморгнул слезы и вытер их рукавом. Все-таки он жив, значит, вполне может позволить себе заглянуть в свою старую комнату, посмотреть, что там осталось от его прежней жизни. Однако в тот момент, когда он поднялся с кровати, все еще еле-еле выравнивая дыхание, в комнату заглянул Найл. – Вы тут? – поинтересовался сын. – Здесь почти ничего интересного. Кроме футболки, – голос Найла заметно потеплел. Он положил руку на ткань и нежно провел по ней ладонью. У Луи сжалось сердце. – Ее носил отец, когда играл в футбольной команде. Ковру много лет. Он был у отца еще в старой комнате, когда они с папой здесь не жили. А ловец снов — подарок его сестры Фиби. – Джорджии. Найл удивленно поднял брови. Он явно не верил. – Ловец снов ему подарила Джорджия, сестра по отцу, – объяснил он. Найл недоверчиво открыл рот. – Откуда Вы знаете? – Я был тогда рядом с ним, – Луи улыбнулся, покосившись на безделушку. – Он впервые за долгое время ездил повидаться с отцом, и она решила сделать ему подарок, но не знала, что он любит. Найл посмотрел на ловец снов по-новому. Видимо, Пейн не очень хорошо помнил мелкие подробности, которых малышу так не хватало. Возможно, ему не хватало деталей, чтобы быть идеальным экскурсоводом в мир прошлого. – Может, Вы знаете, почему отец не распаковал покрывало... – помявшись, поинтересовался он. – Я получил его в упаковке. Но папочка сказал, что это точно его. – Это подарок Зейна, а твой папа всегда был с ним в контрах, – ответил Томлинсон, нахмуриваясь. – Можно сказать, что они были врагами. – Жалко, – ответил Найл с заметным сожалением. – Может, он не успел его узнать поближе, ведь Зейн хороший человек. – Ты часто с ним общаешься? – Найл не заметил неприкрытой ревности в его голосе. Томлинсон почти раздраженно выдохнул. – Не то чтобы... но он часто приходит к нам в гости. «Ублюдок, – подумал Луи, выходя за сыном из комнаты. – Мудак. Что ты здесь вечно ошиваешься?» Найл не замечал его настроений. Он был погружен в свой уютный мирок, созданный им и заботливо поддерживаемый Лиамом, и Луи видел своего малыша через пелену пролетевших годов. Это был тот же Найл. Его Найл. Надо признать, у Найла отлично получалось готовить, по крайней мере Луи все нравилось. Даже несмотря на то, что все было сделано под четким руководством Пейна, Томмо небом чувствовал старания своего мальчика. – У Вас ведь не предвзятое отношение? – допытывался Найл, набивая щеки едой. – Скажите, как получилось? – Отлично, – похвалил Луи, наслаждаясь рагу. – Это лучшее, что я ел. Он не врал. Может, потому что за последние тринадцать лет у него не было домашней еды. Может, потому что пальчики Найла были из чистого золота. Может, все дело было в том, что он совсем ничего не замечал, пока Найл говорил без умолку. У него было много школьных историй, еще больше рассказов про некого Гарри и каких-то забавных передряг, в которые он влипал. Он честно и на духу рассказал, что скоро пойдет ставить скобы, что побаивается, как на него смотрит соседская дворняга, и что Лиам обещал ему новую гитару, если он будет хорошим мальчиком. И слушая эти истории, Луи казалось, что он уже знает об этом, словно все это время чутко держал его на расстоянии. – Я шеф-повар, – тем временем развеселился парень, качая ногами под столом и требовательно уставившись на отца. Лиам рассмеялся, зная, что он очень ждет его одобрения. – Конечно, милый, – мгновенно согласился Пейн, не скрывая улыбки, разглядывая сына. Мальчик любил общаться и заводить знакомых, поэтому приход Луи заставил его светиться. – Жалко, что посуду мыть, – беззаботно протянул он, поглядев на блюдце с оливками, к которому никто так и не притронулся. – Я вымою, – заметил Луи. Найл удивленно уставился на него. – Ну, должен же я как-то отплатить за приятный ужин. К тому же, раз я остаюсь у Вас, на мне должны быть какие-то обязанности. – Потрясно! – обрадовался парень и, поцеловав отца, выбежал из комнаты звонить тому самому Гарри. Ему было что рассказать. Луи собрал тарелки со стола и опустил в раковину. За шестнадцать лет ничего не изменилось — и губки, и моющие средства лежали на привычных местах, и даже сушилка для посуды осталась на прежнем месте, правда была заменена на более новую. Как и жалюзи. Луи включил воду. За окном заметно стемнело. Луи попытался вспомнить первый день в этом доме, но почему-то ничего не шло на ум. Это было слишком давно. Это было слишком в другой жизни. События делились в голове на «До тюрьмы» и «После», хотя после рождения Найла они стали называться «До появления чуда» и «После». Даты почти совпадали. Луи считал, что тот день, когда он понял, что у него внутри есть маленькая жизнь, и был день их единения, потому что это было непередаваемое счастье — осознавать, что у него есть частичка Пейна, которая будет с ним всегда — точнее, ближайшие несколько месяцев — неотделима, цельна. Потом, правда, малыш оказался у Пейна на ручках, и смотрел на него из-за стекла. Их пускали в комнату, Луи брал его, всего на час, и Найл рассказывал, чему научился, как папа Пейн возил его в зоопарк и просил спеть ему. Он жалобно спрашивал, когда Луи будет вместе с ними ходить на ярмарки, в торговые центры и смотреть, как он катается на пони, и Томмо обещал, что скоро. Наврал. – Я жду объяснений, Томлинсон. Луи обернулся. Пейн так и остался сидеть, скрестив на груди руки. Луи опустил тарелку в раковину и, прислонившись бедром к кухонной тумбе, воззрился на Пейна. – Я пришел увидеть Найла. Я очень скучал по нему. И по тебе, – медленно проговорил он. За окном начали шуметь цикады. Луи показалось, что пахнет дождем. Во всяком случае, в воздухе ощущался жар земли, который надо было остудить. Лиам встал и нервно прошелся вдоль кухни, тяжело дыша. – Куда ты пропал, черт возьми? – наконец, вырвалось у него. Он схватил со стола сахарницу и со всей силы бросил ее на пол. Луи не успел моргнуть, как Пейн сократил расстояние между ними, схватив его за плечи почти до синяков, во всяком случае, Луи зашипел от боли, впрочем, не пытаясь вырваться. Глаза Лиама горели бешенством. – Чертов эгоист, кретин, идиот, придурок... Я места себе не находил, твою мать! Я так искал тебя, так ждал, и Найл ждал, черт тебя возьми! Он так плакал, а я не знал, что ему сказать! Ты предал его! И меня! Нас. И все равно я ждал, и вот ты появляешься, и... где ты был, твою мать? – Сначала я отправился во Флинт, и провел там несколько недель. Оттуда в Детройт, и там задержался на месяц. Затем я переехал... – Зачем?! – прохрипел Лиам, с силой вжимая его в тумбу. Томлинсон поежился от боли. Пейн встряхнул его, как куклу. – Объясни, идиот! – Так нужно было! Так было правильно, ясно! Ты сам сказал, что если одноклассники Найла узнают, что он рос в тюрьме, его будут дразнить. Отец с дерьмовой репутацией ему тоже не нужен, ясно?! – крикнул Луи, толкнув Лиама в грудь. – Я не хотел бы проснуться однажды и увидеть в его глазах презрение. И в твоих. Я люблю тебя, понял, ты? – Не было бы никакого презрения, – слабо проговорил Пейн. – Ты просто должен был вернуться. – Я не мог, – ответил Томмо, дотрагиваясь до щеки Лиама, холодными пальцами остужая злость. Он смотрел на его губы и не замечал, что Пейн делает тоже самое. И он словно снова был юным и маленьким в его руках, как будто это не было тысячи тысяч минут назад. – Я сидел на полу в этих заброшках, пил пиво в кабаках и думал о том, что никогда бы не смог стать для него таким отцом, как ты. И стать для тебя тем Луи, которого ты любил. Я курил чертово дерьмо, но ни на секунду не мог забыть Вас. А теперь я пришел, потому что ты мой единственный, и я просто ничтожен, потому что думал только о тебе, когда позволял чужим рукам меня лапать. Пейн наклонился к его лицу, впервые за тринадцать лет соединяя их губы. Впервые за тринадцать лет чувствуя настоящее возбуждение, не суррогат, вызванный мальчиками из журналов или парнями, с которыми он проводил единичные ночи, а то самое возбуждение, в которое его мог увлечь только Луи. И он толкал его бедрами, заставляя сильнее вжиматься в поверхность тумбы, и Луи почти издал какой-то глухой, возбуждающий звук, на который Пейн ответил хриплым рычанием. Он уже расстегивал ремень на его брюках, пока Томлинсон не оттолкнул его. – У нас маленький мальчик, если ты забыл, – торопливо заметил он, поправляя растрепавшиеся пряди волос. Лиам кивнул, не отводя взгляд от его шеи и продолжая держать руки на талии Томмо. – Нам нужна спальня.