took a chonce

Луи чуть не умер от счастья, когда Найл отпросился именно у него, чтобы погулять с Гарри, а не позвонил Лиаму, как делал обычно. Окрыленный внезапной ответственностью, свалившейся на голову, словно лавровый венок, Луи бодро и великодушно ляпнул «конечно», и радостный Найл с визгом повис на его шее. Только потом Луи успел подумать, что все еще не очень доверяет кудрявому обольстителю с белоснежными зубами и игривыми ямочками, но передумывать было уже поздно — Найл светился так сильно, словно с неба внезапно пролился конфетный дождь, а у него случайно оказалось с собой вместительное ведерко. В детстве Найл, криво изъясняясь на всех известных ему словах, очень живо воображал такое. Оно и понятно — в тюрьме сладким особенно не баловали. На самом деле не баловали вообще. Благо, малыш Найл и не обращал на это внимания, предпочитая все время, что у Луи было, удобно сидеть на ручках и коряво описывать все, что видит. Хорошо, что он и не понимал толком, где находится. Перед тем, как попрощаться, Найл сто раз спросил у Луи, не заблудится ли он, точно ли знает короткую дорогу до дома (чтобы уж не рисковать лишний раз), но даже если бы такая вероятность действительно существовала, Томмо бы и слова не сказал по этому поводу. Он твердо решил не портить сыну малину, по крайней мере, пока. Эта решимость была обусловлена лишь неимением возможности воспрепятствовать вакханалиям сына и кудряша прямо сейчас. Тем более, Гарри слишком уж многозначительно посмеивался в кулак. Луи оставалось лишь мысленно просить бога о том, чтобы будущий родственник оказался достаточно компетентным, чтобы не выложить его сыну все, как только новоиспеченный папаша скроется из виду. В виду всей этой стрессовой ситуации Томмо даже не думал о том, чтобы побыть с Пейно наедине, хотя они еще до конца не наигрались. До конца вообще еще было о-очень далеко, но когда Томлинсон позволял себе задуматься, никакие игрища на ум не шли. У Луи была выбита почва из под ног. Все, что ему хотелось — растянуться на диване и заниматься самоуничтожением ближайшие лет тринадцать. Это он прекрасно умел. Слава богу, Лиам уже закончил с готовкой к приходу Луи, поэтому мог с чистой совестью отпаивать свежеиспеченного папу ромашковым чаем, который знатно разнервничался из-за того, что бойфренд его сына смог не только мгновенно рассекретить его, но, возможно, трогал своими загребущими ручонками маленького Найлера, который в воображении папочки все еще был маленьким мальчиком. – Вот что сейчас делают Гарри и Найл? – раздраженно спросил Луи, подняв глаза на внешне довольного Лиама. То, что Пейн не понимает всей опасности, просто выводило его из себя: и это Лиам-то, который в свое время своего не упускал. Уж вспоминая их проделки, мог бы хоть немного задуматься, пень не образованный с нелепой верой в людей! – Ну, обычно катаются на велосипедах, – жизнерадостно пояснил Лиам с лицом обозначавшим «все под контролем», и махнул рукой в стиле «спорт — здоровье», как обычно делал их школьный учитель физкультуры, прежде чем отправить бегать. Томмо издал непонятный звук. – Они делают то же, что и мы, когда говорили твоей маме, что идем кататься, – с нескрываемым злорадством заявил Луи, хотя его трясло от того, что Лиам все это время буквально балду гонял, когда у него под носом происходило это безобразие. А безобразие, кстати, было уже размером с молодого кита из породы касаток убийц, пока Лиам пребывал в отеческих мечтах о том, что все невинно, словно плавающий в банке рыбка-клоун. Невольное воспоминание о молодости заставило Томмо странно улыбнуться. Особенно хорошо было убегать из под носа у родителей поздно ночью. Пейн приходил к его дому, подбирал с земли маленькие камешки и бросал их в окно. Луи плотно прикрывал дверь, но на всякий случай сворачивал одеяло в рулетик и накрывал пледом, а потом спрыгивал вниз, чтобы до утра гулять где-то под луной с Лиамом. Часто они приходили на детскую площадку, где играли еще детьми, и Лиам сажал его на качели. И только когда Луи совсем промерзал под встречным ночным ветром, Лиам тянул его в свои объятия и поил горячим кофе из термоса. На утро Луи, конечно, был никакой, а осенью еще и простуженный, но ночью под тысячами звезд в объятиях Лиама он был самым счастливым человеком на свете. Он вспомнил, какие изощренные отговорки они придумывали для родителей. Послушать их, так у них в школе через день масштабные проекты, чуть ли не каждый месяц всякие сверхважные школьные матчи (обязательно надо ездить в соседний город!), школьный хор задерживает чуть ли не до одиннадцати, а уж дополнительных занятий всегда было выше крыши. И, да, конечно, на все выходные они с Пейном отпрашивались «кататься на скейте». Хотя единственный раз, когда Луи встал на скейт, он чуть не сломал обе ноги. Если бы Лиам его не поймал, все могло бы кончиться трагично. – Быть такого не может, – тоном всезнайки ответил Пейн, все еще уверенный, что держит ситуацию у себя в руках. – Ну, сколько раз он брал с собой велосипед, когда уходил кататься? – поинтересовался Томлинсон, растягивая губы в каверзной ухмылке. Луи сам не понимал, почему это доставляет столько удовольствия: может, просто хотел показать Пейну, что он куда более хороший отец, чем Лиам, даже несмотря на то, что его не было рядом большую часть недолгой Найловой жизни. Лиам задумался и поднял растопыренную ладонь, чтобы начать демонстративно загибать пальцы, но дело так и не сдвинулось с мертвой точки. Его лицо исказила гримаса несусветного ужаса, и Пейн запустил все еще растопыренные пальцы себе в волосы, едва сдерживаясь, чтобы не начать вырывать их скудными клочками. Луи не удержался от приятной мысли, что Гарри, возможно, отправится далеко и надолго раньше, чем он планировал. Хотя и его праведного гнева это нисколько не уменьшало. – Вообще-то ни разу, – наконец, жалобно уступил Пейн, обращая беспомощный взгляд на Томлинсона. Похоже, с таким ему еще не приходилось сталкиваться ни разу. Луи посмотрел на него взглядом, обозначавшим «от меня-то ты, что хочешь? Когда я тебе его отдал, единственной его проблемой были молочные зубы, это твой прокол». А до Лиама постепенно начал доходить масштаб быстро нарисованной картины, и глобус в его руках разросся до настоящей планеты и рухнул уже на плечи. – Погоди... то есть, никаких тебе роликов, выставок, поездок в парк развлечений и кино... В его голосе было столько ужаса, что Луи даже стало жалко возлюбленного, и он снисходительно похлопал его по плечу. Хотя рвать и метать изначально собирался именно Томмо, он был совсем не против дать Пейну возможность навести порядок, раз уж он сам пустил все на самотек. – Ну, ты совсем-то не перегибай, – посоветовал Луи, хотя ему тоже не давала покоя эта мысль. – Может, сначала кино и парк развлечений, а потом уже и... Луи даже закончить не успел — Пейн обреченно застонал. Его маленький милый мальчик... какой ужас. Сколько опасностей и неприятностей, сколько проблем, ранее не взятых в расчет. Поверить невозможно! – Ты с чего это взял? – внезапно поинтересовался Лиам, цепляясь за последнюю надежду. С Луи станется устроить очередной прикол или вроде того, уж он-то за годы точно не изменился, с кем бы он там ни связался во время путешествий. Но Луи был таким серьезным, что надежда скончалась еще в зародыше, и канат, за который он ухватился, оказался обычной соломинкой для коктейля. – Мне Ваш драгоценный Гарри рассказал, – недовольно пояснил Томлинсон, щелкнув пальцами прямо перед носом Пейна. – Какой кошмар, – Лиам откинулся на диван. Он был белее полотна. Одна мысль лихорадочно сменяла другую, как лошадки на детской карусели. От волнения у него начал заплетаться язык и он чуть не начал заикаться. – Я думал еще не скоро... Нихрена ему не рассказал про спид, гонорею и сифилис, герпес. Про то, что нужно предохраняться. Про все вообще! Думал еще куча времени... – Время вообще быстро летит, – туманно заметил Луи, повернувшись к Лиаму. Пейн прикусил губу, испытывая неуместное чувство стыда. Томмо смягчился, понимая, о чем он думает. – Да ладно, не твоя вина. Не ты же в тот вечер... – Заткнись, – посоветовал Лиам, и Луи замолчал. Он все так же возвращался мысленно в тот день, когда впервые взял Найла на руки. Мальчик был такой крошечный, так просто помещался в руках, уютно сопел, обхватив крошечной ручкой его палец. Луи никогда не был так счастлив — Найл был словно солнышко. И не только для него. Даже Майкл, покинувший тюрьму первый, не скрывая радости приходил, чтобы потыкать подросшего малыша в щеку и пихнуть в кармашек леденец. Клиффорд честно признавался, что точно бы забрал его себе, если бы у Найла не было второго отца. Сосед Луи по камере по доброте душевной обещал в будущем научить Найлера вскрывать машины и выбирать технику, которую можно будет выгодно толкнуть. Томмо смущенно благодарил его, молясь всем богам, чтобы такая участь миновала его малыша. Впрочем, надо было признать, сколько бы откровенных негодяев не приходилось видеть каждый день, большинство из них относились к нему довольно хорошо. Это Пейн с адвокатом хлопотали, чтобы пристроить его получше, иначе Луи бы точно вышел каким-нибудь обозленным на жизнь подонком. А так он просто оказался трусом и сбежал. Лучше ли это для Найла? – Я тебя люблю, – прервал его размышления Пейн. Томмо посмотрел в окно — ветер колыхал шторы футуристического дизайна, которые они когда-то выбирали вместе. Они были в такой хорошей сохранности, что у Томлинсона живот скрутило. – Луи. – И я тебя, – просто ответил Томмо. И вдруг сжал кулаки. – Больше жизни. – Луи? – Нет, правда, – поспешно заверил Луи, расслабляя пальцы, хотя тут же вцепился в свое колено, сминая ткань брюк. – Знаешь, пока я был в Балтиморе, я связался с не очень хорошей группировкой. Там даже был парень, который по ночам выходил «играть в ножички». Знаешь, ел внутренности псов, только посолив немного, – Пейна сильно передернуло. Луи вздохнул и переместил взгляд на потолок, понимая, что не может смотреть на искривленное лицо Лиама. Об этом он и говорил когда-то Лиаму — это больно, что он грязный даже для него. – После дела главарь, седой такой мужик, обычно разливал по стакану, но это всегда было только прелюдией для большой пьянки, и потом мы разливали уже без него. И не было ни одного раза, чтобы я... ну, не сходил с ума. Я брал рюкзак, бросал скомканные вещи внутрь, спотыкаясь и падая бежал куда-то, ребята хватали меня поперек туловища, я вырывался, кусался, лягался, бодался, а они так понимающе заталкивали меня обратно и крепко держали, пока я бился в истерике. Она была равносильна агонии, а ребята... непроизвольно подливали бензина в огонь. «Куда ты ему там сдался, Лу? Твой мужик давно себе уже нашел хорошую влажную дырку. А сын тебя вообще не помнит, зачем ты ему такой, пусть лучше думает, что ты... этот... на орбите, в космосе». И я весь замирал. А потом возвращался назад, туда, в пучину. И чем дольше я тянул время, тем тяжелее было сделать шаг навстречу дому и, наконец вырваться. Лиам протянул руку и погладил его по голове, зарываясь пальцами в волосы. Когда его горячие губы коснулись щеки Томмо, Луи вздрогнул, чувствуя себя совсем грязным и испорченным. Не псом со свалки, а чем-то похуже. Томлинсон прекрасно понимал, что его ощущения верны — он и есть то самое «похуже». В детстве, возясь рядом с матерью, пока она болтала с соседками за чаем, Томмо невольно подслушивал. Эти милые женщины, хозяйки по дому, всегда так бестактно замечали кто, где, когда и с кем. Кто с кем связался — это была их любимая тема. Особенно если у обоих сторон были изъяны. Ах, с кем связалась их новая соседка — крашеная швабра Долорес. Ах, он и пропойца, и ходит налево, и руку на нее поднимает, но, как ценно подмечали эти прекрасные женщины «за ним не числится административных правонарушений и, по большому счету, он чист перед законом». А это, разумеется, было куда важнее всего остального. Томмо прекрасно понимал, кем посчитают его люди, узнав на сколько он попал в тюрьму и за что. – Теперь ты здесь, – Лиам осторожно дотронулся до его плеча. Луи моргнул, даже не замечая, что его обнимают. – Не важно, что ты думал раньше, что делал, – быстро зашептал Пейн ему на ухо. – Ты здесь, это твой дом. – Это Ваш дом, – горько усмехнулся Томлинсон. Что в конечном счете значили эти шторы, идиотская ваза с распродажи, картинка углем, старый потрепанный мяч, истрепавшийся ковер, школьные книги и фигурка гуся? Принадлежность к этому месту? Ничто, если их хозяин не прикасается к ним годами, предпочитая куролесить туда-сюда с сомнительными людишками, пока его сын растет, с горечью познавая, каково это — каждый вечер ждать и не дожидаться, постепенно забывая и, сначала намеренно, а потом непроизвольно, забивая голову чем-то новым. Его вещи постепенно переходят к другому владельцу, более молодому, который, взрослея, придумывает им разные истории, несмело дотрагивается до них пальцами, чтобы не сломать и не оборвать единственный фантомный мостик, соединяющий его с человеком, чьи песни он до сих пор смутно слышит во сне. Они прогоняют кошмары — там много теней, решеток, колючей проволоки. И этот маленький человечек стесняется плакать, потому что он — будущий мужчина, как учил его отец, но все равно не может сдержаться и ложится на ковер, потому что он принадлежал папе, заворачивается в плед, потому что он принадлежал папе, вытирает слезы футболкой, которая тоже принадлежала папе, и пытается уловить совсем выветрившийся запах отцовского тела, воображая, что он пришел, как обещал. Это единственное, что он помнит явно: обещание. Папа говорил, что посмотрит, как он катается на пони в парке. – Это твой дом, – твердо заверил его Пейн, поглаживая по затылку. Луи капает слезами на его плечи, но Лиам просто позволяет эмоциям Томмо вырваться наружу, пока он совсем не взорвался от сотни ужасных мыслей, жестоких по отношению к самому себе. – Это всегда был твой дом. И он останется им, что бы ни случилось. Томмо вытер нос тыльной стороной ладони, а потом глаза рукавом. Когда он успокоился, его щеки все еще были слегка румяными, и их слегка пощипывало. – Что мы будем делать с Найлом? – наконец, спросил Томмо и неловко икнул. Лиам спрятал свое лицо у него в волосах. – Я серьезно, – проворчал он, ежась от щекотки. – Мы же должны что-то сделать? – Маленького засранца можно убить, – предложил Пейн. Луи вздрогнул. – Прости, это было не тактично, – сказал Лиам и поцеловал его в висок. – Ты прощаешь? – Да, – рассеянно отозвался Томмо, невнятно пожевав нижнюю губу. Ему показалось, что он очень устал и хочет спать. Вообще, у него всегда слипались глаза после того, как случалось поплакать. – Если честно, мне больше хочется разобраться с кудрявой мочалкой. Он раскусил меня, и мне не комфортно, когда кто-то знает то, что я не хочу никому раскрывать. По крайней мере пока. Новость Лиама не особенно всполошила, словно он был уверен, что у Гарри хватит ума держать язык за зубами. Он даже проигнорировал «кудрявую мочалку», понимая, что мужчины, которые посмеют находиться с Найлом дольше минуты, так или иначе занесутся в мысленный список Луи, как отъявленные негодяи. Ему и самому было тяжело перестроиться с режима бдительного Цербера и проявлять снисходительность к тем, кому Найлер уделял повышенное внимание. Но в то же время Лиаму было на порядок проще, чем Томмо, потому что Пейн всегда был рядом и понимал, что Найл навсегда останется его маленьким сыном, тогда как Луи до конца жизни будет считать, что весь мир сговорился, чтобы похитить его прекрасного принца, который сегодня обзавелся ортодонтическими скобками и тут же «возрос в цене». – Интересно, как он это сделал? – все же удивился Пейн. Луи пожал плечами с некоторым раздражением, как бы намекая, что видит этого парня в первый (и по его тайным надеждам последний) раз в жизни, а Лиам так спрашивает, словно Томмо не тринадцать лет был в бегах от самого себя, а сидел на детской площадке с биноклем, внимательно наблюдая за будущими потенциальными ухажерами сына и записывая эти сведения в специальный блокнот на кольцах, чтобы удобно было перебираться от одного человека к другому, особенной ручкой, чернила которой могли проявляться только в ультрафиолетовом свете. – Вообще, он всегда был довольно смышленым. Хм, – Пейна вдруг осенила интересная мысль. – А что с Зейном, он же тоже знает то, что ты не хочешь никому раскрывать... – Я его в принципе не хочу видеть в этом доме, особенно, если рядом ты, – категорически отказался Луи, всем своим видом показывая, что будь этот Малик тут, его бы уже давно спустили с лестницы и натравили банду из Балтимора. При чем парень-любитель-собак бежал бы за ним в числе первых, подгоняемый одобрительными поощряющими возгласами от Сэинт Луиса. – А если он распустит свой длинный язык, чтобы очернить меня перед Найлом... – Не преувеличивай, – резко оборвал его Лиам, испытывая вполне справедливую обиду за лучшего друга, который так много времени и сил тратил на их семью. Не раз он выручал деньгами, когда у Пейна не было возможности купить малышу подарки на Рождество и день рождения из-за низкой зарплаты и высокой квартплаты. Не говоря уже о том, что Малик всегда старался помочь, если Лиаму совсем срочно нужно было умчаться на подработку, а денег на няню не было. Зейн со свойственной ему спокойной улыбкой слушал, как Лиам, оправдываясь, говорит, что Луи просил не позволять ему играть с Найлом, стараясь не слишком заметно сжать ткань своей футболки рядом с сердцем, потому что Зейну казалось, что от боли оно может выскочить из груди. И когда Пейн приходил домой, оказывалось, что они действительно не играли. Зейн учил его рисовать восковыми мелками, обклеивать шкатулку макаронами или что-то ему читал, обучал, какие каналы по телевизору лучше смотреть, чтобы не лишиться последних мозгов, как правильно пользоваться зубной нитью. И никогда не играл. – Зейн никогда так не поступит, – прервав свои размышления, заметил Пейн уже немного спокойнее, испытывая что-то вроде вины из-за того, что почти нагрубил Томлинсону. Томмо, впрочем, отреагировал, как и всегда — поджал губы, изображая гримасу в стиле: «Ну, да, защищай Зейна, ты же вечно на его стороне». Лиам сделал несколько коротких вдохов — в доме явно появился еще один ребенок, и его не заставишь слушаться, пригрозив домашним арестом. В этом плане слово «арест» лучше было вообще не упоминать. Но Лиам сомневался, что если бы он сказал Луи, что, возможно, подарит ему на день рождения билеты на футбольный матч, Томмо бы сразу стал послушным, а к вечеру полностью прибрал бы в доме и даже вымел из чулана паутину. – Его всегда волновал Найлер, – аккуратно попытался объяснить Лиам, не зная, как бы не сильно подорваться на опасной теме. Впрочем, вряд ли было бы хуже, чем в то Рождество, когда он все-таки слегка подрался с Зейном, а потом одел на голову не совсем трезвого Лиама свежий пирог. Гости были в восторге. – Зейн старался помогать, как мог и был в трудное время рядом. – Я знаю, зачем он это делал, – категорично заявил Луи, многозначительно посмотрев на Пейна. Лиам закатил глаза. – Луи, ты можешь думать, что угодно, – терпеливо проговорил Лиам. Его голос стал почти умоляющим, потому что теперь он пытался донести всего один тезис. – Но Найл много для него значит. – Рад за него, – огрызнулся Луи и встал с дивана. У него уже заметно слипались глаза, и, если честно, на самом деле хотелось прилечь. Впечатлений за день было действительно много, стоило все это переварить, желательно, не слишком в этом участвуя. Сон был как раз тем средством, что надо. – Луи, – Лиам схватил его за локоть, вынуждая остановиться. По телу Луи словно ток пробежал. – Что? – как можно более непринужденно поинтересовался Томлинсон, пытаясь не выдать, что покрылся гусиной кожей да еще и продолжает беситься. – Ты пересмотришь свое отношения к Зейну, – мягко обратился к нему Лиам. Томлинсон демонстративно отвернулся, как всегда закипая от этого тона учителя-праведника. И хотя Лиам не видел, еще и губы поджал. Пейн еще раз дернул Луи за локоть, но немного сильнее, чем в прошлый раз. – Луи. – Ты мне указываешь? – прошипел Томлинсон, обернувшись. Лиам замер. Как же он красив, даже когда вот так сердится. И румянец Луи всегда очень шел. И когда волосы вот так слегка топорщились, Томлинсон был просто очарователен. Чертовски хорош он был, когда хмурил брови, раздувал ноздри и чуточку вытягивал губы, пытаясь показать, что очень недоволен. Но если в этот момент рассмешить его или просто прижать к себе, Томмо таял, как свечка. – Я тебя прошу, – нежно заметил Пейн, выпуская его руку. – И я знаю, что ты сможешь. Луи фыркнул и, виляя бедрами, чинно направился в спальню. Пейн окликнул его, когда Томмо был уже в дверном проеме. Луи обернулся, всем своим видом демонстрируя, что он не в восторге от того, что Пейн его отвлек от надменного шествия в комнату. – Чего тебе? – надменно поинтересовался он. – Я люблю тебя. Томлинсон посмотрел на Пейна так, словно Лиам его смертельно обидел или по меньшей мере очень сильно оскорбил. – Зато я тебя нет, – заявил он и, чувствуя, как кровь прилила к щекам, выбежал из комнаты, ощущая себя школьником. Лиам нервно засмеялся, пряча лицо в ладонях. Именно так он впервые и признался ему в любви. Томмо вернулся в их спальню и забрался под одеяло. Ему нравилось, что спальня принадлежала им обоим, даже несмотря на то, что его не было в ней шестнадцать лет. Он знал, что ему хватит пары минут, чтобы уснуть, но все равно не мог не думать о Лиаме, пока лежал, свернувшись в клубочек, вдыхая его запах. В свое время, когда они были еще совсем юными, Пейн ухаживал очень неуклюже. Мило, трогательно и со своеобразным шармом, и Луи бы ни за что никому не сказал, что по уши втрескался в этого парня, который уже тогда был похож на плюшевого мишку. Потом плюшевый мишка оказался очень горячим, и Томмо с головой ударился в роман. Если бы ему тогда сказали, что все так сложится, Луи бы не понял юмора. Томмо почему-то был уверен, что они всегда будут молодыми, свободными, ветер будет продувать под куртками, когда они будут носиться по ночному городу, но все оказалось куда прозаичнее. Сквозь сон он почувствовал, что его поцеловали в лоб и поправили одеяло. И сумбурных снов не было — их сменили покой и безмятежность. И ощущение, что все будет хорошо. И Пейн всегда будет рядом. По крайней мере, попытается. Проснулся Луи из-за того, что услышал внизу голоса. При чем явно не очень довольные. Один голос Томлинсон узнал бы среди всех голосов на свете, на второй отозвался бы даже из адского пламени: спорили Найл и Лиам. Решив про себя, что он имеет право подслушивать, о чем говорят два самых важных человека в его жизни, Томмо спустился вниз и пристроился у двери в гостиную. Как оказалось, Лиам решил популярно объяснить, чем может окончиться «катание на велосипеде», а Найл, в свою очередь, вяло настаивал на том, что слышать ничего не желает о том, что он может подхватить инфекцию, особенно, когда его желудок выразил свой протест в виде утробного урчания. Однако раньше, чем Луи успел разобраться, Лиам уже довольно добродушно попросил сына соблюдать все меры предосторожности и после торжественного обещания и двухминутных объятий отправил его разогревать ужин. – Я тебе поражаюсь, – сказал Луи, появляясь в гостиной. После сна он был немного помятый. Пейн окинул его фигуру взглядом, но не сказал ничего по этому поводу. – Ты всегда такой дипломатичный. – Прости, что в начале пошумели немного, – попросил Лиам, слегка улыбнувшись. Луи качнул головой. На лице все еще застыло удивление. Пейн засмеялся. – Мы с ним не ссоримся. У меня не такая политика в воспитании. Поэтому Найл мне и доверяет. Сейчас он был немного смущен, но в остальном... – Я понял, спасибо, – внезапно оборвал его Луи, опуская глаза на фотографии, где Найл со счастливым лицом обнимал Лиама. Такое маленькое довольное детское личико. Такой веселый, еще совсем молодой Пейн. И, наверное, Зейн делал эту фотографию, сопровождая этих двоих в самый важный для него день (потому что любой день с ними самый важный). Безмятежность, естественная радость, счастье... и все без него. Луи показалось, что в глазах снова защипало, и поспешно отвернулся, шмыгнув носом. – Луи, – в голосе Пейна прозвучала жалость. Поэтому Томлинсон не отозвался, и Лиам просто подошел и обнял его. Томмо не нашел в себе силы даже ответить на объятие, просто прижимаясь теплому телу Пейна. – Луи ты хороший отец. Правда, самый лучший. Все еще впереди, я обещаю. Луи оставалось поверить на слово.