took a chonce

Дела пошли в гору. Луи вел почти ту же жизнь, что и шестнадцать лет назад (если не считать того, что тогда маленького Найла не было даже в проекции), и сынишка даже не спрашивал, почему он живет в их доме так долго. Правда, он до сих пор не заметил, что Томлинсон ночует не в гостевой спальне, а вместе с Лиамом, но Луи делал ценную поправку на то, что ему не до этого, ведь он очень занят своими делами. К безграничному раздражению того же самого Луи, основными делами Найла были общение по телефону и тайные встречи с кудрявым недоумком, которые Лиам объяснял как «необходимость». В конце-концов, заметил он как-то, когда Луи в который раз начал возмущаться, Гарри далеко не самый худший вариант для их драгоценного солнышка. Луи вообще видел, что Пейн его одобряет и относится к нему, практически, как к старшему сыну. Нужно было признать, что Гарри хотя бы любит его, и Найл относительно счастлив по сравнению с тем, что было. Раньше он был самую малость застенчивым. В следующее воскресенье Луи уже на правах члена семьи помогал с уборкой, и вполне себе быстро справился с первым этажом (не раскрывая тот факт, что знает этот дом почти наизусть, а еще то, что в тюрьме его на всю жизнь приучили держать в руках щетку для мытья пола). Вторым этажом занялся Лиам, так как там была «спальня отца», куда только ему был не заказан вход. На Найле остались кухня и чулан. Задний двор было решено оставить на вечер, если вообще будет целесообразно его убирать. Как доверительным шепотом сообщил Найлер: «Отец никогда не убирал двор, поэтому папа всегда с неохотой относится к этому занятию». Луи оставалось только вежливо улыбнуться, потому что в свое время он не убирал не только двор, но и не занимался уборкой в принципе, и все это полностью зависело от Пейна. К полудню Луи думал выпить стаканчик домашнего лимонада и проверить, как дела у Лиама наверху — после длинной ночи, хмыкнул Луи про себя, Пейн, наверное, свернулся калачиком в спальне и уснул со шваброй в руках. Но в начале он, конечно, хотел проведать Найлера, когда в дверь очень настойчиво позвонили. Томлинсон с сожалением покосился в сторону кухни, где благодаря Найлу все сверкало, а еще было свежо и прохладно, но все-таки повернулся в сторону двери и отворил ее. На пороге стоял тот, кого Луи меньше всего хотел бы видеть. Несколько секунд они разглядывали друг друга, практически, с одинаковым недоумением, словно две дамы в одинаковых платьях, после чего Луи попытался захлопнуть дверь, но Малик (а пришел именно он), успел проскочить внутрь и бесцеремонно пропихнуться в прихожую. – Я не знал, что ты вернулся, Луи, – насмешливо пропел Зейн, расплываясь в наимерзейшей улыбке. Томлинсона почти передернуло от того, с каким непередаваемым выражением Малик всегда произносил это «Лу-у-уи». – Так что, Найл теперь в курсе, что ты не умер, а просто сидел в тю... – Заткнись, – прошипел Луи, оглядываясь на чулан, где Найл громыхал барахлишком. Он почти мгновенно наполнился злостью и негодованием. – И убирайся отсюда. Радость, которая появилась на лице щегольски одетого мужчины была просто неописуемой. Заметив, что по лестнице спускается Лиам, видимо, тоже услышавший звонок в дверь, он весь приосанился, но стал говорить на пол тона ниже, чтобы только Томлинсон мог слышать его. – О, Луи-Луи-Луи, – Томмо затрясло от этого троекратного издевательского «Лу-у-уи». Зейн изловчился похлопать его по щеке бархатной ладошкой. – В отличие от некоторых, в этом доме меня всегда ждут. Знаешь, я ведь член семьи, во-всяком случае для малыша Найла. Он даже позвал меня на свое последнее родительское собрание, – лицо Луи стало белее полотна. Убедившись, что Луи не знал об этом, Зейн будто обрел второе дыхание. – Значит, он ничего не знает, да? А что будет, если кто-то ему скажет? Луи даже представить не мог, что будет. Больше всего на свете, больше, чем он боялся потерять любовь Лиама, его пугала мысль о том, что он увидит на лице Найла отвращение, связанное с тем, что именно он его отец. Что, если Найл решит, что лучше бы такой отец действительно умер? И что он ответит, когда Найл задаст сто вопросов, начинающихся с «почему»? Почему ты попал в тюрьму? Почему ты не вернулся домой? Почему ты не звонил? Почему ты не писал? Почему отец никогда не рассказывал мне правду? Почему-почему-почему... – Если... – выдохнул Луи, угрожающе стиснув кулаки. Зейн просиял так, словно Луи наговорил ему комплиментов. Томлинсон мельком вспомнил, что так было и раньше. Лет шестнадцать назад. – Если ты скажешь ему хоть слово, я тебя убью. – Давай, Луи, – глаза Зейна маньячно блеснули. – Ты ведь это хорошо умеешь, правда? Несколько секунд Луи вспоминал, как ему дышать. – Немедленно, – выдохнул Томлинсон, набрасываясь на Малика, но тут же сильные руки Лиама его перехватили, и Пейн мягко отодвинул его от ухмыляющегося Зейна, который, конечно, видел, что Лиам приближается к ним. У Томлинсона дрожали кулаки. – Отпусти, отпусти, – бессвязно забормотал он. – Мне нужно прикончить его прямо сейчас... Пейн зажал ему рот ладонью, игнорируя насмешливый взгляд Малика, и покосился в сторону чулана, где по-прежнему обитал Найл. Луи, проследив его взгляд, немного успокоился, потому что хотя бы перестал дергаться. Теперь он просто хотел, чтобы Лиам убрал руку: ему хотелось отгрызть ее за то, что он позволил Малику побывать на родительском собрании его мальчика. За то, что он вообще позволил ему вторгаться в их жизнь. – Луи, я же просил, – устало напомнил Лиам, покосившись на Томмо с видом замученного родителя. Томлинсону стало совсем паршиво от того, что Лиам не оказался неожиданно на его стороне. – Здравствуй, Зейн. – Тюрьма сделала из него сущего грубияна, правда? – невинно уточнил он, облокотившись на стеллаж для обуви. Луи даже боковым зрением видел, что Малик демонстрирует себя. И он не мог сказать, что ему это нравилось. На месте Лиама (на любом другом месте) он бы выставил это проходимца за дверь. Но, конечно, Пейн не сделает это. Зейн ведь его друг, почти член семьи. А еще он красивый. Изысканно одевается. У него приятный голос. Он разбирается в искусстве. Он никогда не сидел в зале суда с наручниками на руках, не отбывал срок в тюрьме, не прятался в каком-то бараке с отпетыми преступниками, не ел сырое мясо мертвого животного, сбитого машиной, не скрывал свою личность, не боялся смотреть на себя в зеркало. Не бежал от самого себя. Наоборот, Зейн всегда преподносил себя и превозносил себя. Он был идеальным, контрастно идеальным на фоне Луи, и прекрасно знал это. – Зейн, прошу тебя тише, Найл же в чулане, – умоляюще начал Лиам, но Зейна как будто его слова совсем не интересовали. Малик пригладил волосы с самым невозмутимым видом. – Я к нему и пришел. На-а-айл! – крикнул он так, что оба родителя подскочили. – Дядюшка Зейн принес тебе подарок. Грохот в чулане почти сразу прекратился, а уже через мгновение дверь со скрипом отворилась, и Найл побежал по коридору прямо на встречу взрослым, и каждый из них ждал, что он подойдет именно к нему. У Луи сжалось сердце, когда он увидел, с каким абсолютно счастливым выражением лица сын бросился на шею Зейна, и они очень крепко обнялись — Малик даже поднял его над полом на несколько мгновений. Несколько секунд Зейн тискал подростка, поглаживая его по волосам, Найл урчал, словно котенок, приветствуя Малика, и это настолько сильно напоминало идиллию, что Луи хотел сломать стеллаж для обуви одним прицельным ударом. Найл тут же начал щебетать что-то, рассказывая гостю какие-то свежие новости из своей жизни, попутно провожая его в гостиную. Малик выглядел таким естественным в роли его... отца или старшего товарища, что Луи стало больно. Он воспринимал свежие новости, как и должен был, потому что то, что происходило в жизни Найла до последних событий, он тоже знал и даже участвовал. Дождавшись, пока они скроются в проходе, Томлинсон съехал вниз, на пол, не зная, чего хочет больше: кричать от разрывающего чувства боли и несправедливости или позволить эмоциям хлынуть со слезами. Найла объективно можно было назвать счастливым ребенком, подумал Луи с какой-то грустной улыбкой на лице. Целых три взрослых, не считая кудрявой вешалки, боролись за его внимание, за ценность в его глазах, и, надо отдать малышу должное, он не был при этом эгоистом. Лиам опустился рядом с ним и дотронулся до щеки Томлинсона, чтобы Луи обратил на него внимание. Томмо не всхлипнул. – Он сказал, что убивать для меня в порядке вещей, – медленно проговорил Томлинсон. Ему казалось, что его голос был ровным, но на самом деле он дрожал. – Это не так, Луи, – с жалостью произнес Пейн, заботливо убирая прядь волос возлюбленного за ухо. Томмо помотал головой из стороны в сторону, но Лиам поймал его лицо между своих ладоней и заставил посмотреть на себя. – Ты совсем не такой. «Ложь, – подумал Луи. – Все ложь. Я именно такой. Я преступник. Я сидел в тюрьме. Я прятался от своей семьи. Я связался с отвратительными людьми, лишь бы не возвращаться домой. Это то, чего я заслуживаю». Боль сдавила сердце еще сильнее, заставляя мужчину почти задыхаться. Пейн испуганно распахнул глаза, готовый бежать за аптечкой в любое мгновение. Такой нежно-трогательный. До сих пор, даже сейчас. Какой же он добрый, с нежностью подумал Томлинсон. – Лиам, я так устал, – прошептал Томлинсон, слабеющим голосом. – Мне нужно уехать, иначе я прикончу его. Я не шучу, Лиам, на этот раз я совершенно серьезно. – Успокойся, успокойся, пожалуйста, – Пейн быстро поцеловал его в губы, потому что Найл мог в любой момент выбежать, чтобы угостить обожаемого дядюшку свежими печенюшками или лимонадом. – Ты не преступник. И никогда им не был. И когда Найл узнает, что произошло, а он узнает, и расскажем ему именно мы, он тебя не возненавидит. Эти руки, – Лиам коснулся губами его пальцев. – Они держали его, когда он был маленьким и слабым, и нуждался в тебе. Это руки творца, а не убийцы. Луи польщено опустил глаза. Лиам прижал его к себе, и Томлинсон почувствовал себя в безопасности. Как будто Зейн не сможет его очернить, Найл возненавидеть, судебные приставы, при случае, разлучить. Как будто Лиам может спасти его от всего, как будто Лиам и есть его дом, и есть то место, где он нужен и любим. Через минуту он смог встать и отправиться в гостиную. Найл во всю благодарил Зейна за то, что он достал билеты на футбол. Про себя Луи мог только думать о том, что Зейну остается лишь покупать любовь ребенка на подарки. Хотя Найл уже и не был ребенком во всех смыслах этого слова. И, конечно, он лукавил — сын давно вырос из того возраста, когда его можно было заманить конфетами и игрушками, пусть даже и дорогими. Зейн вальяжно расположился на диване, закинув ногу на ногу, и так активно участвовал в беседе, что у Луи появилось острое желание позвонить лапочке Гарри и пригласить его в гости. Этот душевный молодой человек был куда предпочтительней в этом доме, чем этот солидный негодяй. Поболтав еще минут двадцать, Найл вспомнил, что не закончил с чуланом, велел отцу напоить гостя чаем, а сам скрылся из комнаты. Лиам послушно поплелся на кухню, чтобы заварить для Зейна напиток, да заодно и для Луи, которого бы успокоил только галлон ромашкового чая. Зейн размял шею пальцами и обратил свой взор на Луи. – Когда ты уже исчезнешь? – резко спросил Томлинсон. Малик расхохотался. – Как грубо, Луи, – покачал головой Зейн, смахивая слезинку. – Ты не видел меня тринадцать лет, но прям с порога решил выставить за дверь. И потом, я пришел не к тебе, а к Найлу. Луи позеленел от злости. Он понимал, почему Зейн тянется к Лиаму: он добрый, чистый, светлый, красивый. Он идеальный. Целиком и полностью потрясающий и восхитительный. И если Лиам тебя любит — это большое счастье. Поэтому он до сих пор не успокоился. Но использовать Найла, ради того, чтобы добраться до Пейна — это очень гнусно. Подло, даже для Малика, который ничем не гнушался, лишь бы быть с Лиамом. – Держись подальше от моего сына, – прохрипел Луи. Лицо Зейна изменилось. – Твоего? – спросил он, странно возвысившимся голосом. Луи удивленно поднял брови. – Да он больше мой сын, чем твой. Я люблю его, ясно? Это я был с ним, когда ему было нужно. Я сидел с ним, когда он болел, я водил его в Морской Мир на экскурсию, я научил его вычитать и складывать. Ты приплел его сюда, ты ввязал его в нашу борьбу, и, Луи, это не честно, – Томлинсон непонимающе качнул головой, наблюдая за тем, как кровь отливает от лица Малика. – Я пришел к Лиаму, и знаешь, что он мне сказал? «Мне нужно оставить его Зейн, но... мой драгоценный, обожаемый Луи просил, чтобы ты не играл с ним... Могу ли я рассчитывать на то, что ты просто посидишь с ним?» – Малик усмехнулся, но глаза у него налились кровью. Томмо прикусил губу, наблюдая за тем, как меняется Зейн. – Мне так хотелось... так хотелось поиграть с ним, Томлинсон, – лихорадочно проговорил он, поднимаясь с дивана и медленно направляясь к креслу Луи. – Потому что несмотря на то, что в нем течет твоя кровь, он совсем не похож на такого ублюдка, как ты. Я увидел потрясающего, веселого малыша, и мне очень хотелось весело проводить с ним время. Но ты... даже из тюрьмы, даже... не знаю, где ты шлялся все эти годы, ты не давал мне возможности быть счастливым, потому что я пообещал человеку, которого люблю, что не буду играть с его сыном. Знаешь, чему я учил трехлетнего ребенка? Как пользоваться зубной нитью. Зубной нитью, Луи, – последние слова Зейн почти кричал. Будь Луи из робкого десятка, он бы вжался в кресло. – Он спрашивал, можем ли мы самую малость поиграть, но мы упорно смотрели гербарий, потому что — да, Луи — я пообещал человеку, которого люблю, что не буду играть с его сыном! Ему было одиннадцать, и он спросил, почему я не играю с ним в приставку, ведь я так люблю игры. И знаешь, что я ответил? Ничего! Я ничего не смог ему ответить! Он сказал мне: «Пожалуйста, сегодня ведь мой день рождения», И Я НИЧЕГО. НЕ СМОГ. ОТВЕТИТЬ. Зейн тяжело выдохнул и вдруг схватился за волосы, как будто собирался вырвать их полностью. У него на глазах застыли слезы, которые он даже не мог сморгнуть. Луи хотел что-то сказать, но не мог, потому что слова застряли в горле. Они застряли и у Лиама, который застыл в дверях с подносом и не мог ничего сказать другу, который действительно хотел весело проводить время с маленьким Найлом. Малик шмыгнул носом и напряженными руками разгладил складки на пиджаке. Он посмотрел на Луи так, будто видит его впервые, и отошел от кресла, возвращаясь на диван. Видимо, он уже корил себя за минутную слабость, которая взяла верх. Луи видел, что Малик сказал не все, ему наверняка интересно, зачем он вернулся, когда у них почти все замечательно, но боль и обида не дают ему. Заметив Лиама, Зейн лишь немного смутился, но уже через мгновения бесцеремонно взял чай и чинно расселся, словно был у себя дома. У него дрожали руки. Томмо так и не смог подать голос. У него тоже дрожали пальцы, когда он тянулся к чаю. Смакуя его на языке, он так и не мог понять вкуса. Ему почему-то было больно, и слова Зейна о том, что он страдал не принесли никакой радости. Может, он и был преступником, вот только злодеем не был. – Можешь... – Луи запнулся, чувствуя в горле ком. – Можешь поиграть с ним в приставку, если он еще увлекается этим.