took a chonce

– Ты поступил правильно, – шепнул Лиам ему на ухо тем вечером. – Заткнись, я уже жалею, – ответил Луи, с раздражением глядя, как играют Найл и Зейн, попутно набирая смс кудрявой мочалке от имени Найла, вот-де он хочет видеться с ним чаще, что прям не может, помирает с тоски. Размышляя, как бы сделать ее романтичнее, но при этом не подтолкнуть ребят на скользкую дорожку (на которую Луи сам выбежал на всех парах будучи моложе, чем сын), он выбрал эмоджи с чешущей голову обезьяной. «Чем меньше времени он будет проводить дома, – размышлял Луи, бесстыже влезая в личную жизнь своего сына и чувствуя себя при этом великим стратегом, чуть ли не Наполеоном. – Тем меньше у него шансов встретить Малика, который наверняка будет ошиваться тут назло мне». Конечно, сразу же после этого он пожалел о том, что натворил. Во-первых, оказывается, Зейн, если хотел встретиться с Найлом или Лиамом, обычно просто звонил и предупреждал, что зайдет или назначал встречу где-нибудь на нейтральной территории, а то и у себя дома. Луи про себя звал его дом злодейским логовом. Во внутреннем списке мерзких личностей Зейн занимал три первых места и гран при. Во-вторых, Луи все равно не мог отделаться от чувства ревности, что какой-то Гарри прочно засел в голове его сына и никак не хочет извиниться и подвинуться. Роль отца оказалась сложнее, чем он думал, а тут еще Лиам вслух недоумевал, что Гарри с Найлом с чего-то вдруг стали видеться вдвое чаще, хотя раньше чуточку ограничивали время, чтобы у Найла было время заниматься. Нужно было как-то разбираться с жизнью, искать работу, но Луи понимал, что это свяжет его по рукам и ногам: так он не сможет проводить время с семьей, так Найл никогда не привыкнет к нему и в последствие не узнает правду (чего Луи, в тайне, уже начал желать). Сидеть на шее Пейна он тоже не хотел, потому что, если верить тому, что он узнал, его маленькая семья очень долго и тяжело вставала на ноги. Лиам же еще учился, когда появился малыш Найлер, а совмещать учебу, работу и маленького сына, который к тому же постоянно спрашивает: «когда же вернется папа?» — довольно тяжело. Просто чудо, что Лиам справился. Но Луи никогда в нем не сомневался. Если и был человек на свете, который способен на такое, то это именно Пейн. Сомневаясь, Луи все-таки решил воспользоваться бонусом, который у него имелся. У него были деньги, о которых Пейну было лучше не знать. Поэтому как-то днем, когда Пейн уходил по делам, связанным с благоустройством района и вообще соседством, Луи под предлогом похода в магазин выбрался по своим темным делам. Он оставил чемодан с деньгами на сохранение одному знакомому, прежде чем отправиться к своей семье, и вся печаль состояла в том, что эти деньги были его долей с тех времен, когда он состоял в той самой Кливлендской банде. Луи тогда думал, что раз уж он стал преступником, нет ничего такого, если он поможет этим ребятам отмывать деньги с разных нелегальных фирм и других неофициальных предприятий. У него скопился неплохой капитал, который он рассчитывал отправить Найлу на учебу в один прекрасный день, когда по его подсчетам, пора будет отправляться в колледж. Вот только денег стало даже больше, чем нужно, потому что начать просто, а вот покинуть банду, когда они привыкли, что ты занимаешься их делами — сложно, и даже очень. Томлинсон бы с радостью отдал все эти деньги возлюбленному, до единой купюры, но Лиам обязательно скажет, что это грязные деньги, когда узнает откуда они, и, разумеется, не захочет брать их. А он узнает, потому что такие большие суммы с потолка не берутся и не выигрываются в лотерее. И Лиам не идиот, потому что прекрасно понимает, в какой компании крутился Луи во время своих злоключений. Луи затолкал чемодан на колесиках под кровать в гостевой спальне, чтобы Найл или Лиам при случае подумали, что это просто его барахлишко. Одежда там или что-то вроде того. Теперь оставалось только постепенно ввести эти деньги в обиход, небольшими суммами, будто он где-то подрабатывает. К счастью, хотя бы отношения с Найлом были ровными — сын был рад общаться с «другом отца». А Луи просто разрывало от того, что он и был тем самым отцом. Наблюдая, как Найл возится с его старыми вещами он испытывал и тоску, и радость. Он хотел сказать Найлу, что не надо возиться с его старой футболкой, вот он — его отец, и его можно обнять. Но не мог позволить себе этого. Но и Найл был слишком хорошим человеком, чтобы не заметить, что гость страдает. Он видел, что Луи становится мрачнее, угрюмее, особенно, когда Лиама не было рядом с ним, и, конечно, его это удивляло и немного волновало. Чувствуя, что это его долг, Найлер не выдержал и все-таки сказал Луи, что не стоит так сильно грустить. Луи непонимающе поднял брови — занятый своими думами, он даже не заметил, что сын подсел к нему. Такой заботливый и ласковый, даже к посторонним. Луи с нежностью подумал, что это у него, конечно, от Лиама, потому что Лимо всегда был душечкой. Его мягким плюшевым мишкой. – Вы должно быть грустите, что кроме нас с папой у Вас в городе совсем нет друзей после такого долгого отсутствия, – простодушно сказал он, похлопав отца по плечу. Луи вздрогнул, когда неловкие пальцы подростка осторожно коснулись его. – Я понимаю, что одному грустно куда-то ходить. Может, пойдем с нами в кино? Гарри будет не против, да и Вам в компании веселее. Томмо даже моргнул. Сын смотрел на него с таким радостным видом, будто они старые приятели, а не парень и левый мужик, который приехал в гости к его отцу. Найл загорелся так сильно, будто считал это потрясающей идеей. – Ты приглашаешь меня? – спросил Луи осторожно. К такому благодушию он относился, как к подарку судьбы. Вообще-то он думал, что Найл будет против того, что посторонний живет у них дома, пытается вмешиваться в его дела. А уж о приглашении совместно провести время вообще и речи быть не могло. Но Найл... он все-таки вырос таким идеальным, каким он себе его и представлял. Он был тем самым мальчиком, каким Луи хотел его видеть. Найл часто-часто закивал. – Будет весело, соглашайтесь, – попросил он и радостно добавил. – Попкорн купим. Сладкий, соленый и сладко-соленый. Попросим его полить карамелью, если хотите. И целых два часа боевика или триллера, тут уж на Ваше усмотрение, мистер Остин. Вам понравится. – Я не ел его лет шестнадцать, – задумчиво произнес Томлинсон, пытаясь вспомнить, когда он был в кинотеатре и вообще что-то смотрел. Когда он ел попкорн в последний раз. Наверное, это было с Лиамом. Все лучшее в его жизни было с Лиамом. После заключения он перестал искать вкус от жизни. Только он один был таким — другие члены банд регулярно посещали кинотеатры и выставки, ходили в разные развлекательные места, Балтиморцы, например, любили театр и высокую кухню, ребята из Мемфиса вообще были разносторонними, особенно любили засылать своих пешек на дебаты и смотреть на это из зрительного зала. В каждой группировке только Луи старался не вести образ жизни обычного человека, глядя в глаза правде, которая говорила — ты преступник, Томлинсон. Только в Сэнт Луисе и Детройте он был полностью своим в доску. Там, они вели абсолютно дикий образ жизни, как отъявленные негодяи. Там, считал Луи, ему и место. – Правда? – изумленно выпалил сын. Видимо, ему в голову не могло прийти, как можно не хотеть наслаждаться жизнью и есть попкорн. Что можно не пытаться быть счастливым. Где малышу было понять, что для некоторых взрослых единственное счастье заключается исключительно в семье. Если семья вот такая, как он и Лиам. – Но почему? – Я много работал, – ответил Луи, поморщившись. Его всегда напрягало, когда приходилось называть преступную деятельность словом «работа». Как будто это делало его вдвойне грязным. – Поэтому и не приезжал сюда. – А Вы... Вы были на похоронах отца? – спросил Найл как бы между прочим. Луи перевел на сына глаза и внезапно понял, что этот вопрос он хотел задать ему уже давно, возможно, с самого начала, но видимо стеснялся. Томмо как-то сразу догадался, что Лиам наврал Найлу, что он был на похоронах, но от сильного шока все забыл. Оставался вопрос, почему тогда Найлер не посещал «кладбище»? Что ему такого наплел Лиам, интересно, что это отбило у него охоту туда ходить? Пейн всегда был горазд на выдумки. Когда они были молоды, он часто придумывал отговорки для их родителей, чтобы проводить время вместе. А еще он сочинял для него потрясающие, нежные, чувственные письма, которые Луи зачитывал до дыр и складывал в свой тайный дневник, куда записывал свои впечатления и где были черновики его ответов. А еще Лиам придумал им будущее, которое не состоялось по его вине. – Да, – помолчав, ответил Луи. Ему стало совсем паршиво, как и всегда, когда он осознавал, кто виноват в том, что выдуманный замок рухнул. – Это я забил последний гвоздь в гроб твоего отца. – Отец сказал, его кремировали, а прах развеяли у моря, – удивленно произнес Найл, округляя глаза и поднимая брови. – Я знаю, – ответил Луи. – Это образное выражение. Просто... я не смог ему помочь. Что же, успел подумать Томлинсон, теперь хотя бы понятно, что придумал Пейн. Развеять прах. Вот и нет доказательства того, что Луи не лежит в земле. Умно, мистер Пейн. Найл задумчиво задрыгал коленками. Сын был таким гиперактивным, и Луи мельком думал, что, наверное, он в этом и виноват. Надо было сразу отдать его Пейну. О, если бы он мог. Нет, не мог. Потому что разлука и так чуть не убила его. Он бы не вынес заключения в камере без своего малыша так долго. – Значит, он нуждался в Вас? – спросил Найлер робко. У него покраснели уши. – Твой папа — единственный человек, в котором он нуждался. И еще ты, – сказал Томлинсон твердо. В этот момент он искренне желал быть мертвым. Но на кино Луи, конечно, согласился, и даже смог получить от него удовольствие от просмотра свежего фильма. Выбрав удачный сеанс, они втроем хорошо провели время, как Найл и мечтал — с тремя большими ведрами попкорна. Он с таким аппетитом хрустел закуской, что за ушами трещало, и скобы ему совсем не мешали. Хотя Найл все-таки мимоходом заметил, что потом придется их долго чистить. Гарри громким шепотом пообещал, что он ему поможет, а Томлинсон справедливо подумал, что поможет Стайлсу, в таком случае, съехать с лестницы вперед ногами. Во время просмотра фильма Томмо даже поразился, как продвинулась компьютерная графика за все эти годы, пока Найл еле слышно верещал на соседнем кресле от переполняющих его эмоций — впечатлить его, как оказалось, ничего не стоило. Однако игра актеров, как Томлинсон успел заметить, стала хуже, по сравнению с тем, что было в старых фильмах. Впрочем, вслух Луи говорить этого не стал, видя как молодежь пребывает в полнейшем восторге. Они были такие молодые, веселые, беззаботные. Такие вдохновленные и оживленные буквально, как они с Пейном в свое время. Безгранично влюбленные друг в друга, уверенные в том, что им море по колено, что они обязательно убегут в закат рано или поздно (но, конечно, лучше рано) и там, где-нибудь вдалеке, они смогут всю жизнь наслаждаться обществом друг друга. И Луи даже успел испугаться такой схожести, ведь именно их безграничное счастье в последствие стало большим несчастьем. Конечно, оно обернулось рождением Найла, но так же и сроком в тюрьме. Нет, он не хотел, чтобы Найла даже частично коснулось подобное. Гарри оказался почти таким же восторженным ребенком, как собственный сын, и был так доволен просмотренным фильмом, что сердиться на него за то, что он все время держал Найлера за руку своей наверняка потной ладошкой, не было никаких сил. Луи только рукой махнул — ладно, живи пока, кудрявый. В конце-концов, от такого, как он не отделаешься — слишком уж серьезно он был настроен. После фильма Томлинсон вышел вполне довольным и почти полностью повеселевшим. У него было хорошее настроение. Найл все не мог успокоиться, обсуждал особенно понравившиеся моменты, размахивая в разыне стороны пустым ведерком из под попкорна, а Луи думал: «говори, говори, не замолкай вообще никогда», и, судя по всему, Гарри думал также. Выйдя к перекрестку, который как раз вел к их улице, они остановились у светофора, когда Луи ни с того, ни с сего окликнули. Томмо непонимающе обернулся, не понимая, кто мог позвать его в этом ныне чужом городе. В первый момент Томмо даже не узнал его: взрослый мужчина, рвано постриженные волосы лежат во все стороны, татуировки по рукам. Он улыбался так, словно в его жизни свершилось неописуемое счастье, махал рукой, приближаясь к ним, довольный и очень дружелюбный. Но у Томлинсона действительно больше не было старых знакомых в городе. И лишь потом, присмотревшись, он узнал его. Это был Майкл Клиффорд. Майкл из тюрьмы. Вот, кто мог быть рад его видеть, не притворяясь и не думая про себя, что он — ужасный преступник. Такой же, как он, если разобраться, но при этом более честный и искренний. Более человечный. – Луи! – радостно крикнул он, приближаясь. Найл радостно оживился, толкнув Гарри под бок, мол, смотри, у мистера Остина все-таки нашелся один друг. – Я не видел тебя шестнадцать лет! – Да, как быстро летит время, – стушевавшись, заметил Луи. Ему хотелось по-быстрее уйти, пока Клифф не натворил дел. Майкл радостно фыркнул и перевел взгляд на Найла. Улыбка стала еще шире, и он, узнавая сына своего приятеля, затряс руку Хорана в крепком рукопожатии. Луи помнил — Клиффорд его обожал. Даже присылал игрушки туда, в тюрьму, после того, как сам вышел. – А это не наш маленький Найлер? Какая прелесть! Боже, я же тебя видел только после рождения, – произнес он с непередаваемой нежностью. Гарри с сомнением покосился на Майкла, и Луи подумал, что он что-то заподозрил. – Глаза у тебя прежние! Мы все считали, что они невероятно красивые! И ведь правы оказались, верно? Только ты их почти не открывал раньше. И все время у отца на ручках... – Вы знали моего отца? – обрадовался Найл, испытывая смешанное чувство изумления и смущения. От осознания того, что этот мужчина помнит, что он сидел у отца на ручках, Найлу стало хорошо. Значит, это было реальностью, действительностью, в которую было так тяжело поверить, потому что Найл почти не помнил папу. Каждый раз, когда Найл понимал, что еще один человек помнит его отца, у него создавалась иллюзия, что и он помнит эти моменты, что это было реально, что его отец настоящий, а не придуманный образ. Что от него осталось нечто большее, чем неясные слова колыбельных, которые тот напевал ему. – Где? Где Вы с познакомились? – Так вместе же сидели, – пожал плечами Майкл, по свойски махнув рукой. – За одной партой, – быстро вставил Томлинсон, прожигая Клиффорда взглядом. Мужчина удивленно вылупился на него искренними глазами, как у доброй коровы. Майкл особенно тяжких преступлений не совершал и, видимо, заключение отбило у него всякую охоту совершать проступки, врать или делать что-то, что претило бы его совести. – Майкл — это одноклассник твоего покойного отца, – членораздельно произнес Луи. Несколько секунд Майкл переваривал информацию. Окинув Луи взглядом, он внезапно все понял (он вообще был местами проницательным, несмотря на видимую безалаберность и простодушие), и ему стало так горько, потому что он помнил Томлинсона хорошим человеком, хотя они познакомились в тюрьме. Пусть Майкл и вышел почти сразу после рождения Найла, он помнил как нежно и трепетно к нему относился отец, с каким обожанием Луи относился к своему сынишке. Найлер перевел взгляд на Клиффорда, и Майкл выдохнул, глядя на ребенка, который даже не знал, что перед ним его отец. Майкл даже представить не мог, кому хуже: незнающему сыну или скрывающему правду отцу. Наверное, они в равной степени были в ужасном положении. Простодушному мужчине стало так горько. – Ты... это... – Майкл потер переносицу, но вдруг смог улыбнуться, так широко, что Томлинсон сначала заподозрил неладное, будто бы Клиффорд мог его предать и все выложить Найлеру. – Ты, главное, помни, что твоей отец был хорошим человеком. Добрым. И любил тебя очень сильно. Он и сейчас любит тебя и присматривает за тобой, – на лице Гарри появилась гримаса несусветного ужаса, которую Луи даже расценил, как преданность будущей семье. – С небес, – добавил Майкл, понимая, какой эффект произвели его слова на Луи, который уже был готов провалиться сквозь землю. – Что бы ты ни узнал вдруг, – продолжал мужчина. – Никогда не сомневайся в нем, – торжественно закончил он. Взгляд Луи был убийственным. Добравшись до дома, Луи первым делом отправился в ванную и засунул голову под кран с холодной водой. Еще одна такая встреча с прошлым, и ему будет не отвертеться. Он уже чуть не попался, если бы вовремя не закрыл Клиффорду рот. Но... Это сейчас он встретил простачка Майкла, который быстро подхватил его историю, потому что хорошо к нему относился, а потом? Встретит соседа по камере, так тот на попятную не пойдет. Сразу все выдаст Найлу и даже не поймет, в чем дело. А ведь знает его не только сосед. Многие бывшие заключенные могут случайно признать его на улице. Правда, вряд ли они будут кричать на всю улицу о том, что произошло. Однако это было опасно. Надо быстрее признаваться сыну. Как же ему сказать? Никак, понял Луи внезапно. Он никак не может ему этого сказать, по крайней мере пока. Может, если... если Найл чуточку больше о нем узнает, желательно хорошего, тогда он сможет принять его после признания. А сейчас сын к такому не готов. Луи хотелось в это верить. Спустившись вниз, Луи не обнаружил там сына, зато встретил Гарри, который сидел на диване в гостиной и, видимо, ждал, пока Найл вернется из кухни. Наверное, ушел за закусками или захотел выпить немного воды. – Этот человек случайно не сказал, что сидел в тюрьме? – сказал Гарри, подчеркнуто не глядя на Луи. Томлинсон позеленел от злости. Опять этот недомерок лез в его дела. Опять он копошился в прошлом и выводил его на чистую воду, как будто кто-то дал ему права на такое. Почему он всегда оказывается рядом, когда его никто не просит? Луи попытался выдохнуть. – Ну, и? – хрипло произнес Томлинсон. Его начало это раздражать. – Хочешь меня шантажировать? – Нет, – пожал плечами Гарри, поворачиваясь к Луи лицом. У него был деловой голос, как будто он вел тут бизнес. – Я хочу сказать, что Вам стоит быть осторожнее со своими приятелями, потому что Найл очень хрупкий. Это показалось Томлинсону страшной наглостью. – Уж не думаешь ли ты, что я могу причинить вред собственному сыну? – уточнил Луи, щурясь. У него невольно сжались кулаки и жилка на шее напряглась так, что стала заметна. Если бы Луи себя сейчас видел, он бы напомнил себе быка, дышащего паром, или паровозом, несущимся по рельсам, а внутри него раскалялись печи с углем. – Я думаю, что Вы можете переборщить со своим желанием держать его в неведении, – назидательно сообщил Стайлс. Со стороны выглядело так, будто он считал себя единственным, кто печется о Найле. – Я знаю, как лучше, – отрезал Томлинсон гневно. – И со своим прошлым разберусь сам. – Не приставай к гостю, Гарри, – мягко попросил Найл, проходя в гостиную. Сердце Луи ушло в пятки. Он обернулся и посмотрел на сына, но тот все также улыбался: тепло и по-доброму. Значит, не слышал. Слава богу, не слышал. – Я не пристаю, – улыбнулся Гарри, приглашая Найла сесть к нему. Сын с размаху плюхнулся рядом, прижимаясь к своему парню боком. Стайлс поцеловал его за ухом. – Ты — единственный, к кому бы я стал приставать. Томмо начинал сомневаться в том, что это Малик — его злейший враг.