took a chonce

Иногда Луи воображал, будто ходит по битому стеклу. Он точно не знал, зачем это делает. Просто он снимал обувь, когда оставался один, сворачивал носки в разноцветный ком и становился босыми ногами на ковер. Далее он расставлял руки в разные стороны и осторожно шел по прямой линии, цепляясь пальцами за мягкий ворс, глядя строго вперед себя. В такие моменты его дыхание становилось тяжелым, и он не думал ни о чем, в его сердце был лишь страх поранить ноги об осколки. В такие моменты Луи больше ни на чем не мог сосредоточиться, поэтому, наверное, он и занимался этим. Хотя на самом деле его проблемы так никуда и не девались: он по прежнему не знал, как ему ввести в обиход семьи деньги из чемодана, как признаться Найлу в том, что его отец жив, как сообщить, что он и есть его отец, как рассказать, где он был, и при этом не потерять ту любовь, которую он имел сейчас, потому что своего покойного отца Найл очень любил и лелеял его светлый образ, а вот отца преступника... кто знает, как он станет к нему относиться? Луи остановился посреди комнаты, опуская руки по швам. Он все еще продолжал глядеть вперед себя, пока раздумывал обо всем этом. – Что ты делаешь? Луи вздрогнул и обернулся. Лиам стоял, оперевшись на дверной косяк. Томлинсон внимательно посмотрел по сторонам, словно пытаясь понять, что вообще можно делать посреди гостиной, но ничего на ум не пришло. У него было какое-то странное, очень паршивое настроение, падавшее вниз с тех пор, как он встретил Клиффа на улице. Будто он сидел в тюрьме не тринадцать лет назад, а не далее, как вчера. Ему снова снился потолок тюремной камеры, снова мерещился тяжелый взгляд соседа по камере, чудились звуки драк со двора, как будто кто-то выбивает дурь из вновь прибывшего заключенного. Будто... будто он снова там. – Ничего, – ответил Луи ровным голосом. – Я ничего не делаю. Лиам мягкой поступью прошел внутрь, протягивая руки, чтобы заключить Луи в свои объятия. Луи показалось, что ничего не меняется — Пейн все еще выше и крупнее, как тринадцать лет назад, Пейн все такой же мягкий и домашний, как тринадцать лет назад, Пейн такой же честный и искренний, как тринадцать лет назад. Возможно, он пытался сохранить себя таким именно для него. Луи задался вопросом, как много людей могут любить так долго и продолжать ждать, несмотря ни на что: ведь шли годы, ведь рядом все время был идеальный Малик, ведь... все выглядело так, будто Томлинсон предал его. Луи подумал, что немного людей продолжили бы ждать. Луи думал, что вообще никто, кроме Лиама не стал бы. Луи думал, что это они такие особенные. Что это только им на самом деле по колено море. Что они все еще молодые, все еще могут оказаться в выдуманном воздушном замке, держась за руки, уйти в закат, чтобы растаять там вместе. Что Лиам все также может водить его на площадку качаться на качелях, подталкивая сзади, гулять до самого утра, пока трава не станет холодной от росы, смотреть на него так, словно в его глазах вселенная и не видеть настоящих звезд над головой. – Я люблю тебя, Луи, – сказал Лиам, прижимаясь своим лбом к его лбу, и подарил ему эскимосский поцелуй, прикасаясь кончиком носа к его носу. Луи улыбнулся. Все происходило совсем как раньше, когда они после долго дня, наконец, оставались вдвоем, и Лиам не мог держать в себе свои чувства — ему очень нужно было показать, как сильно он скучал: объятиями, поцелуями — не важно. Просто показать Луи, что он совсем не видит себя без него. – Я тоже тебя люблю, Лиам, – ответил Томлинсон. Пейн поцеловал его в губы, задирая ему рубашку. Луи поддался, чувствуя, как на него накатывает возбуждение только от того, что Лиам медленно гладит его по бокам чуть-чуть шершавыми ладонями. Ему нравилось чувствовать себя хрупким в его руках, ему нравилось хотя бы иногда чувствовать себя хрупким, но при этом защищенным. Он обнял Лиама за шею, быстро пробежался пальцами по затылку, Лиам углубил поцелуй. Луи почувствовал, как печет прямо на губах, как будто в каждом месте, где его тело соприкасалось с Лиамом, начинал бежать стремительный горячий источник, собираясь в одном месте. Внизу. Лиам сжал его ягодицу, настойчиво и требовательно, чтобы почувствовать, как Томмо выдыхает ему в губы, но все равно более аккуратно, чем раньше, и Луи понял — он тоже до конца не верит, что они снова вместе. Что они снова единое целое. Что они могут себе это позволить. Луи показалось, что он живет и дышит, что все это не просто так, и отстранился, чтобы посмотреть на лицо Лиама. Пейн понимающе закончил поцелуй, прикусывая его за верхнюю губу, но продолжил удерживать за бедра, чтобы Томлинсон не мог отступить от него даже на шаг. Луи подумал, что никогда больше не сможет его отпустить. Что сколько бы времени не прошло, он не сможет разжать руки и отпустить его от себя, позволить ему хотя бы увлечься кем-то другим. – Я скучал по тебе, – сказал Пейн, целуя Луи в лоб. Томмо нежно улыбнулся ему. – Больше не исчезай так надолго. Я больше не выдержу шестнадцать лет без тебя. – Не буду, – ответил Луи, и Лиам снова притянул его к своим губам одной рукой. Томмо хотел прикрыть глаза, но вдруг боковым зрением увидел застывшего в дверном проеме Найла и поспешно толкнул Пейна в грудь, отстраняя от себя. Конечно, это ничем не помогло. Найлер уже видел достаточно, даже слишком многое. Лиам обернулся, прослеживая взгляд Томмо и тоже застыл. На лице их сына застыло что-то очень похожее на разочарование. – Ты уже вернулся, – зачем-то сказал Лиам. Найл очень медленно кивнул. Луи видел, что в его голове происходит большой мыслительный процесс, при том, далеко не в их пользу потому что лицо сына с каждой секундой становилось все мрачнее, как будто под глазами сына залегают тени. Оно как будто все побледнело в один момент, и лишь щеки покрылись красными пятнами, напоминавшими спелые вишни. – Вы... Вы не друг моего папы, – резко сказал он, нахмурившись. Луи растерялся и посмотрел на Лиама, ища поддержку, но и Пейн не знал, что сказать в этой ситуации. Найл посмотрел на него с такой болью, что у него физически сдавило ребра. – Вы встречались шестнадцать лет назад, да? – настойчиво продолжал он, и его голос креп с каждым словом, будто праведный гнев придает ему силы. – Мой отец изменял папе с Вами! – уверенно заявил Найл, и сам же охнул от ужаса. Луи и Лиам округлили глаза, что Найл, разумеется, расценил по своему. – Так вот зачем Вы вернулись! Так ты никогда не любил папу, – почти вскрикнул Найл, глядя на отца. – Я ненавижу Вас обоих. Не успел Лиам даже вставить слово, как Найл уже побежал по лестнице наверх, на ходу вытирая навернувшиеся слезы рукавом легкого свитера. Каждый его шаг гулко отдавался во всем доме, как будто всю свою злобу и боль он пытался выместить ударами своих ног. Послышался звук захлопывающейся двери, эхом отозвавшийся на втором этаже, после прокатившийся по всему дому. Луи и не знал, что двери могут так громко хлопать, а ведь перед ним захлопывались ворота тюрьмы, дверь камеры, двери в зале суда. Луи открыл рот. Когда он посмотрел на Лиама, тот ответил ему таким же непонимающим взглядом, растерянным, словно у ребенка. Несколько секунд они оба с одинаковым выражением лица пытались понять, что Найл имел в виду, когда говорил свою пламенную речь. – Кажется, он все не так понял, – наконец, произнес Лиам. Он чувствовал себя более чем неловко, и у него даже слегка вспотели ладони. – Господи, он подумал, что я изменял тебе с тобой! Лиам нервно рассмеялся, словно это было очень забавно, хотя Томлинсон понимал, что дела шли прескверно. – Да, кажется, я только что понял, – сказал Луи растерянно, и ему тоже захотелось нервно рассмеяться. Он испытал даже облегчение. Слава богу, по контексту Найл всего лишь подумал, что он ублюдок, который пытался совратить его отца за спиной тогда еще живого папы. Это было и смешно, и вместе с тем у Луи почему-то наворачивались не прошенные слезы. То ли приближалась истерика, то ли с ним изначально было что-то не в порядке, но он уже чувствовал во рту горечь, которая была связана с появившимся в горле комом. И только в этот момент до него дошло — теперь Найл его ненавидит. Найл считает его не просто чужим мужиком, поселившимся в их доме, а редким козлом, вероломным и коварным, и сердится, злится на него. И не только на него, но и на Лиама тоже. И вот это уже было не смешно, потому что именно Лиам был тем, кто никогда бы не хотел его ранить, кто был с ним все последние тринадцать лет. – Придется ему все объяснить, – решил Лиам, с твердым намерением подняться наверх, чтобы поговорить с Найлом. Луи даже заметил в его глазах подобие облегчения, которое напугало его почти до одури. – Нет! – почти взвизгнул Томлинсон, преграждая ему дорогу. Лиам непонимающе нахмурил брови. Луи немного смутился. – Просто... просто придумай что-нибудь. Не говори ему, Лиам, мой хороший. Его вдруг охватила такая паника, что он часто-часто задышал и чуть не рухнул на колени, если бы Пейн не подхватил его под мышками. В последний раз такое было только тогда, когда Томлинсон решил, что кто-то может лишить его самого дорогого — маленького Найла, который на тот момент даже еще не родился. О, как же хорошо было быть с ним одним целым и не волноваться, что кто-то может его похитить, включая самого Лиама. О, как же хорошо это было. – И что я ему скажу, в таком случае? – допытывался тем временем Пейн, который от души не понимал, как можно выйти из ситуации другим способом. В его голове все было просто: раз Найл застукал их, значит, он готов узнать правду. Нюанс заключался в том, что, как оказалось, не готов был Томлинсон. Подталкивать его он, конечно, не хотел, потому что Луи все-таки был хрупким. Томлинсон понял, о чем подумал Лиам. Удивительно, вспомнил он, ведь Гарри считал хрупким Найла. Они все-таки были похожи больше, чем хотелось бы. – Отмажься как-нибудь, – начал канючить Томлинсон. – Пожалуйста, Лиам, – его голос стал умоляющим, и он жалобно взглянул на возлюбленного. – Я не могу, – прошептал он. – Я не готов, – добавил он еще тише. Лиам вздохнул. Он прекрасно видел, что Луи плохо, и не мог допустить, чтобы ему стало хуже. Тринадцать лет разлуки, и теперь он был просто не готов терять Томлинсона да еще таким способом. Раз так, придется пока хранить тайну. Но и ничего придумать не получалось. – Выйдет так, что мы оба подонки, – заметил он. Луи было все равно — лишь бы не говорить ему сейчас. Лишь бы не пришлось рассказывать все, как есть. Слишком страшно. Слишком грязно для его чистого и светлого малыша. Пейн вздохнул. – И я не знаю, как мы потом будем это исправлять, – добавил он как бы между прочим. – Просто... просто сделай хоть что-нибудь, не говоря Найлу при этом, что я его сидевший отец, – собственные слова показались ему до отвращения жалкими. Если бы только к этому так не относились, если бы только это не считалось таким тяжким преступлением. О, боже, это даже смешно, если вспомнить, как на него смотрели присяжные, как на него смотрели... все. Если бы тогда ночью в том переулке в нем не заиграл адреналин. Если бы только он был таким же идеальным, как Зейн. Если бы только он не испугался и не исчез на тринадцать лет. Если бы. – Ты очень сексуальный отец, – не удержался Лиам, шлепнув Луи чуть пониже спины. Луи чуть не отвесил ему подзатыльник. – Боже, Лиам, я когда-нибудь тебе врежу, – простонал Луи, подталкивая его к спальне сына. Ему было так плохо от того, что Найл теперь его ненавидел. Пейн быстро поднялся по ступенькам, подбираясь к спальне Найла так, будто по нему велся открытый огонь. Луи, чувствуя тоже самое, остался стоять у лестницы, словно в окопе, наблюдая за Пейном оттуда. Раньше он не понимал, что ребенок-подросток — это минное поле, по которому не стоит ходить без осторожности. Лиам постучал в дверь, но ему, конечно, ничего не ответили. На всякий случай, Лиам даже дернул за ручку — дверь, разумеется, была закрыта изнутри. Найл не хотел никого видеть. Лиам прислонился ухом к двери: за ней было так тихо, что он даже немного испугался, и снова постучал погромче. – Малыш? – позвал его Пейн, похлопав по двери широкой ладонью. У него было такое обеспокоенное лицо. – Открой дверь — папа хочет с тобой поговорить. Луи видел, что Лиам не знает, что ему делать. Видимо, это была их первая ссора, и виноват был в этом он, блудный отец — Луи. Почему-то он всем приносил неприятности. Как будто после тюремного заключения над ним завис злой рок, как будто он был женщиной на корабле. – Убирайся, – всхлипнули за дверью. Бедный Найл! Как же ему было больно. Так горько и несправедливо одиноко. Он, должно быть, считал себя одним во всем мире против всех. Опустошенным и даже преданным, при том самым близким человеком. Наверное, он прижимал к себе футбольную футболку отца, плакал, лежа на его старом ковре, роняя слезы на полустертый ворс. А над ним качался на люстре его старый ловец снов. – Есть важные вещи, которые мы должны обсудить, – заискивающим голосом сказал Лиам, опускаясь на пол рядом с дверью и прислоняясь к ней спиной. – Обсуждай их со своим Луи! Это было очевидно, подумал Томлинсон, что Найл скажет такое. Конечно, больше он сердит именно на него, ведь со стороны выглядит так, будто он вторгся в их счастливую семью, будто это он испортил идиллию. «Преступник, – с горечью произнес про себя Томлинсон. – Даже в этой ситуации я просто преступник. Я преступник для него, а ведь он даже не знает, какое преступление я совершил на самом деле». – Ты должен знать... правду, – сказал Лиам и посмотрел на Луи, как бы намекая, что его слова будут очень далеки от правды. Луи не смог даже глаза закатить. Он боялся, что Найлер не захочет говорить, но малыш был слишком зол, чтобы спустить это с рук отцу и его «любовнику», слишком любил его, точнее его образ, окрепший под его колыбельными, на его руках. Конечно, Найл бы захотел защитить своего папу, что он и делал сейчас изо всех сил. Наверное, он понимал, что мистер Остин тоже должен быть за дверью. – Я знаю правду! – крикнул Найл. Он говорил отрывисто, наверное, потому что все еще плакал. – Ты обманывал отца, а значит и меня тоже! – Я не обманывал твоего отца, – заверил его Лиам. На этих словах он не удержался от того, чтобы посмотреть на Луи, который всегда подозревал его в том, что он гипотетически мог бы увлечься Маликом. Томмо чуть не поперхнулся, встретив этот красноречивый взгляд, но промолчал и замахал на него руками, как бы говоря: «не отвлекайся». – Ты встречался со своим «другом» за его спиной! – рассерженно донеслось из комнаты, и по голосу стало понятно, что Найл немного охрип. До Луи даже дошел приглушенный всхлип, который очень взволновал и Лиама. Видимо, он никогда раньше не становился причиной слез своего сына и не знал, как справляться с этим, винил себя в этом. Наверное, он никогда себе этого не простит. А ведь вины Лиама нет. Есть вина Луи. И вот она доказана. «Виновен, – вспомнил он слова судьи. – Пять лет в колонии общего режима с возможностью обжалования и условно-досрочного освобождения». – Я... я так не делал, – проговорил Лиам растерянным голосом. То, что он нервничал, Найл, конечно, расценил по-своему. Луи на уровне эмоций чувствовал, что сына затрясло от гнева. – Я слышал каждое Ваше слово! – разъяренно заявил Найл. Послышались его шаги. Лиам с надеждой повернул голову чуть вверх, думая, что он откроет дверь. Но сын всего лишь подошел к двери, чтобы удобнее было кричать. – Все очевидно, папа: ты любишь его уже шестнадцать лет! А отца ты не любишь совсем! – Это не правда! – вспыхнул Лиам, потому что его действительно нельзя было обвинить в том, что он не любил отца Найла, пусть сейчас ситуация совсем напоминала клоунаду. – Я имел в виду... Мм... да, мы были довольно близки в свое время, но я всегда был верен твоему отцу, – Лиам вздохнул, пытаясь подобрать правильные слова. Луи робко подошел ближе и дотронулся до его плеча. – Просто сейчас... сейчас я решил, что уже могу начать жить настоящим... – Ты врешь. – Я не вру, – заверил Лиам и посмотрел на Луи, который кивнул ему. – Пожалуйста, малыш. Не сердись. Из-за двери не донеслось ни звука. Лиам обреченно покачал головой. – Я хочу побыть один, – наконец, ответил Найл. У него был неожиданно тихий и глухой голос. – Хорошо, сынок, – выдохнул отец. Луи подал ему руку, и Лиам встал. Несколько секунд они стояли перед дверью, а потом спустились вниз. Томлинсон обнял его, и Лиам зарылся носом в его волосы. Томмо так сильно хотел, чтобы у него нашлась смелость сказать Найлу, но он не смог, подвел и себя, и Лиама. И если ему-то так и надо, ведь он оставил его, пусть и на родного отца, то Лиам это абсолютно не заслужил. Постояв так с минуту, Пейн решил, что ему нужен холодный душ. Луи поцеловал его в щеку и выпустил из своих объятий, а сам отправился на кухню, чтобы сделать чай. У него немного тряслись руки, поэтому он едва не разбил чашку. Блюдце все-таки выскользнуло, но он в самый последний момент перехватил его пальцами. Томлинсон встал перед окном и посмотрел на задний двор: ветер заставлял кусты жалобно дрожать. Еще недавно они вместе с Найлом стригли газон, Найл считал, что они отличные приятели, смеялся... а теперь он ненавидит его. Это хуже, чем позволить застегнуть наручники на своих руках и идти, не оборачиваясь на Пейна, который остался в зале суда, даже когда все стали расходиться. Спустя какое-то время Луи услышал звонок в дверь. Когда он вышел в коридор, Найл уже спустился и отпирал дверь. К ним зашел Гарри. У него было обеспокоенное лицо — Луи понял, что Найл попросил его приехать. Впрочем, проходить гость не стал, а терпеливо ждал, пока Найл зашнурует обувь. Видя, как легко одет сын, Луи обеспокоенно протиснулся в прихожую. – Ты на улицу? – вежливо уточнил он. Найл повернул к нему лицо, и Луи встретился с тяжелым взглядом из под нахмуренных бровей. – Там холодно, стоит надеть куртку. – Не Ваше дело, – огрызнулся Найл, поднимая свою сумку с пола. – Не лезьте хотя бы в мою жизнь, если уж совсем без этого не можете. – Ты зачем грубишь мистеру Остину? – осторожно спросил Гарри. Он впервые видел Найла таким сердитым. Он вообще впервые видел Найла сердитым. Луи верно почувствовал — даже если Найл поведет себя сейчас, как проблемный ребенок, даже если он наговорит глупостей — этот парень от него не отвернется. И самую чуточку у него отлегло. Хотя бы Гарри не обидит сегодня его сына, если уж они с Пейном облажались. – Потом расскажу, – быстро сказал Найл, поворачиваясь к Луи спиной. – Пойдем. Когда Найл демонстративно захлопнул за ними дверь, Луи показалось, чего его сердце разбилось на сотню мелких кусочков.