took a chonce

По большей части Найл, конечно, его игнорировал, но к отцу стал относиться чуточку лучше и, похоже, даже его простил. Не без участия внимательного и заботливого барашка, понял Томлинсон, Найл все-таки решил сменить гнев на милость, и Томлинсон окончательно благословил тот день, когда Найл выбрал именно Гарри, а не кого-то другого. Попался бы какой Дон Жуан, и точно бы домашний Найл стал бродить где-нибудь, по злачным местам и закоулкам, злясь на всех, и на отца в том числе за то, что он не соответствовал его внутренней планке. Так что по крайней мере зла на папу Найл, видимо, не держал и общался с ним почти также, как раньше. Лиам, слава богу, не замечал этого, но Луи видел, что паузы между предложениями стали у сына немного длиннее, чем следовало, когда он смотрел на отца. Наверное, он все еще переваривал в голове его слова и все-таки верил, но не совсем до конца. Вероятно, даже несмотря на то, что отец завел отношения уже после «смерти» папы, ему все равно было не по себе от того, что он перестал хранить верность. Луи радовал хотя бы тот факт, что у сына развивается критическое мышление. В свое время все мышление Томлинсона состояло исключительно из одной только критики. И все-то ему не так, и сладко не спится, и вкусно не кушается, и люди вокруг глупые, и занятия у них скучные, и вообще мир какой-то пресный... А потом появился Лиам. Он и ему-то не поверил вначале, особенно глядя на его бесконечный энтузиазм, но когда влюбляешься уже не шибко соображаешь. И Томлинсон растаял. Луи думал, как ему загладить свою вину, но ничего сделать не мог, как и всегда в общем-то. Найл не хотел ничего от него принимать: ни подарки, ни деньги, ни советы, и разговаривал с ним лишь тогда, когда совсем не обращать внимания было невозможно, и то говорил сухо и по делу. Луи видел, что сыну очень тяжело — он ведь был совсем не злой, не мог грубить людям, особенно с такой частотой, а еще его сын очень общительный, не говоря о том, что непроизвольно Найлер уже начал привязываться к нему. Но память об отце (который, кстати, все время крутился перед ним) была дороже. И Найлер держался, скрипя зубами. Луи понял — чтобы признаться Найлу, надо встретиться лицом к лицу с собой, а именно этого он и избегал почти все время. Но бесконечно от себя не пробегаешь. И Томлинсон решил побежать за белым кроликом, упасть в кроличью нору, а именно — зайти в свою старую комнату, куда посторонним строго-настрого запрещали входить и сказать себе: «Ты — Луи. Всегда был им и будешь». Дождавшись, пока Найл зайдет в свою комнату и включит музыку — это значило, что сын не собирается вылезать из своего логова, как если бы он, например, начал играть на гитаре — Томлинсон прошел по коридору к своей комнате и остановился перед ней, не решаясь зайти внутрь. Голубая дверь свежего, приятного цвета. Луи провел по ней рукой — Лиам не покрывал ее новыми слоями. Он снимал старые слои и лишь потом наносил новые, чтобы не было уродливых нашлепок, краски поверх краски, когда дверь выглядит как страшилище. Так нежно. В этом и заключалась вся их любовь. Лиам мог быть каким угодно смешливым парнем — он становился серьезным, когда дело касалось их отношений. Он не орал на каждом углу: «Я ЛЮБЛЮ ЛУИ». Он просто каждый год красил чертову дверь. Томмо подумал, что в последнее время у него слишком часто наворачиваются слезы, даже несмотря на то, что это почти всегда связано с Лиамом и Найлом, и он толкнул дверь, проходя внутрь. Широкая двухспальная кровать у стены с большим выпуклым кругом на изголовье, платяной шкаф у стены, стол, повернутый боком к окну, синие занавески, колышущиеся даже от легкого сквозняка, светлое ковровое покрытие. Ничего не изменилось. В свое время комната Луи только называлась: «комната Луи», точно также, как спальня называлась: «комната Лиама». Просто они решили, что комната Лиама уютнее, и спали там вдвоем, оставляя эту под мелкие нужды Томлинсона — его вещи, которые нужно было где-то хранить. На самом деле Луи была дорога не сама комната, а ее содержимое. Там он прятал от Пейна... его же. На столе все, конечно, было более чем невинно: небольшой камень с какими-то перламутровыми крапинками, который Лиам нашел на пляже и сразу вручил ему; два билета в кино на какую-то скучную муть, которую они даже не запомнили, потому что весь сеанс просмотрели друг другу в глаза, сцепив руки на одном подлокотнике; набор открыток с разными странами, которые Луи почему-то раньше любил иногда разглядывать. Наверное, потому что тогда еще не бывал в них, и ему нравилось представлять, как он полетит куда-нибудь вместе с Лиамом, они будут проводить вместе время, любоваться на красивые места и друг на друга, стоять у моря, ждать, пока их накроют волны, лежать в мокрой траве, смеяться, бежать по кукурузному полю... Луи провел рукой по длинному шарфу, который подарил ему Пейн. Так и остался лежать на столе, неаккуратно сложенный, но такой мягкий, словно сейчас рассыпется. Как же тепло в нем зимой! Всегда будто тонешь в нем. Как же ему не хватало этого шарфа: без него зима — не зима! Луи усмехнулся. О, вот антистрессовая черепашка, которую Луи давно украл из дома Лиама. Они тогда только начали встречаться. Луи сказал: «Я возьму, тебе ведь не нужно?», и Лиам, не оборачиваясь, ответил: «Да, все, что угодно». Он тогда рылся в шкафу — искал свои сбережения, потому что в тот день они хотели съездить за город, и Пейн очень хотел показать, что он серьезно к этому относиться, оплатить все самостоятельно. В итоге, они сложились пополам. Луи нравилось держать ее в руках и думать о том, что Лиам тоже дотрагивался до нее. Сбоку, ближе всех к окну, залезая на подоконник, лежал летучий змей. Его они купили за год до того, как Луи попал в тюрьму. Носились, как дети, подставляя лицо под порывы ветра, дважды змей застревал на дереве, один раз они его чуть не упустили, а однажды даже запутались в бечевке. Луи вспомнил, как они завалились на землю, катушка упала рядом, Лиам навис прямо над ним и смотрел на него так, будто видит в первый раз. Луи все ждал, когда же он его поцелует, а Лиам думал, как же он может прикоснуться своими губами к такому прекрасному, восхитительно, потрясающе красивому человеку, который красиво улыбается, красиво смеется, даже красиво дышит. Томмо закрыл лицо руками. Как же он хотел снова увидеть этот взгляд, прямо сейчас. Он словно забыл, что Лиам смотрит на него так каждый день. С самой первой встречи. Луи выдохнул. Подойдя к кровати он не стал забираться на нее, а обошел с краю, протягивая руку к выпуклому деревянному кругу на изголовье. Гладкий, если прикоснуться. А если надавить... замок щелкнул, и дверца открылась. Внутри было всего две полки, но Луи больше было и не нужно. На верхней полке находился дневник. Тот самый дневник, в который Томлинсон записывал свои письма, где лежали письма Лиама, где были шаблоны его писем в ответ. Луи писал все, что думал о Пейне, когда только стал в него влюбляться и позднее, когда был от него без ума, вклеивал на страницы сухие цветы, ракушки, делал небольшие милые зарисовки, вписывал свои трепетные, подростковые стихи и стихи известных писателей, которые точно выражали его романтические мысли. А еще были фотографии Лиама. Их было с полсотни — они лежали стопкой рядом с дневником. Луи взял их в руки, прижимая к груди: его сокровища, его сердце, его душа. Вспоминая эту любовь к бумажным письмам, Луи мог только смеяться со слезами на глазах. Какое счастье было держать в руках конверт, распаковывать его неловкими, дрожащими пальцами, читать то, что Пейн ему написал, кататься по кровати, прижимая его к себе, абсолютно не зная, что ответить, потому что хотелось кричать. Луи открыл дневник и взял с первой страницы самое первое бумажное письмо Пейна. Конверт фиалкового цвета почти полностью стерся, потому что раньше Луи часто его перечитывал, но внутри письмо было целым. И даже чернила не выцвели, сбереженные в недрах дневника. «Дорогой Луи, на мое признание в любви ты ответил отказом, и я знаю почему: это настолько глупо бросаться такими фразами, толком не объясняя, что они значат. Я всегда веду себя, как полный придурок, когда ты рядом. Тебе кажется это забавным? Я знаю, что кажется. Я хорошо тебя знаю, потому что давно на тебя смотрю. Но если ты прочтешь это письмо до конца, то поймешь, что я имею в виду, когда говорю: «я люблю тебя». Если я не могу видеть тебя, Луи, мне совсем не нужно зрение. Потому что единожды взглянув на Полярную Звезду, ты никогда не выберешь другую в путеводители. Потому что единожды оказавшись посреди океана во время шторма, моря будут казаться слишком мелкими. Ты мой путеводитель, Луи. В твоих глазах я увидел океан, твой шторм потопил меня. Твоя улыбка, Луи. Ты когда-нибудь видел, как танцуют солнечные зайчики? Я — да, когда увидел ямочки на твоих щеках. Ты когда-нибудь слышал, как звучит солнце? Я — да, когда услышал, как ты смеешься. Когда услышал, как ты говоришь. Да, ты звучишь так красиво, когда говоришь, шепчешь, даже кричишь. Но особенно красиво ты звучишь, когда говоришь: «Лиам». Ты можешь сделать меня счастливым, только позвав по имени. Знаешь, я умираю каждый день, когда не могу увидеть тебя. В моем сердце живет боль, она просуществует с любовью к тебе бок о бок. Она всегда со мной, когда тебя нет рядом, когда ты смотришь на кого-то другого, разговариваешь с кем-то другим, даришь свой смех посторонним. Закрывая глаза ночью, я всегда думаю о том, каким бы счастливым я был, будь ты сейчас со мной, если бы ты дал возможность дотронуться до тебя. А что ты чувствуешь, когда смотришь на меня? Хотел бы я знать. Хотел бы я, чтобы ты полюбил меня хотя бы на одну сотую часть, как люблю тебя я. Луи, это было бы очень много. Мне бы хватило сполна, чтобы быть самым счастливым. Что бы ни случилось, Луи, я всегда буду тебя любить. Мое сердце бьется только для тебя. А если я не могу быть с тобой, то и существовать мне незачем. Ты примешь мои чувства? Ты примешь мои чувства? Ты примешь их, Луи. Я смогу сделать тебя счастливым. Я сделаю это. Навечно, навсегда и всегда, бесконечно твой Лиам» Луи оттер слезы с лица рукавом и захлопнул дневник. Он не заслужил такой любви. Тогда он думал, что достоин ее, но сейчас он понимал — это Лиам делает его счастливым, когда произносит его имя, когда смеется, когда улыбается, когда прикасается к нему. Это Лиам прекрасен. Это он — путеводная звезда. И дневник помог ему это вспомнить. Он помнил свой ответ наизусть. «дорогой Лиам, ты придурок. С любовью, Луи». На клочке какого-то мятого листочка, который он измял специально, чтобы Лиам не подумал, будто бы это что-то для него значит. Но если бы он знал, сколько раз Лиам перечитывал это письмо даже после того, как Луи написал сотню подробных, длинных писем, он бы очень удивился. Потому что это было первое: «с любовью, Луи», которое он от него получил. Томлинсон бросил последний взгляд на их совместное фото в простой деревянной рамочке, лежащее на нижней полке. Лиам обнимает его за плечи, и они такие довольные, что с трудом верится, в кого он превратил их обоих сейчас. Рядом — альбом с их фотографиями. Луи всегда хранил отдельные фото Пейна на верхней полке, а совместные на нижней. В его мысленной иерархии Лиам всегда был выше всего, что у него есть. Компакт-диск, на котором записана одна-единственная песня, под которую они станцевали на выпускном. Луи ставил ее иногда, когда оставался один дома, но Лиам часто заставал его, танцующим посреди комнаты, и всегда присоединялся. Проведя рукой по пластиковой поверхности коробки от компакт-диска, Луи захлопнул дверцу тайного шкафчика и снова обратился к дневнику. Он хотел увидеть последнюю запись. Они делались хаотично, когда у Луи было время и настроение писать что-то. Обычно он уделял свое время Лиаму, и писал лишь когда его не было дома. Последняя запись была совсем коротенькой. Луи даже ее не помнил. Я люблю Лиама и хочу, чтобы он стал моим мужем. Пошкрябав ее ногтем, Томлинсон убедился, что ничего за этим не скрывается — он действительно написал, что написал. Необычайно кратко и немного наивно. Луи подумал, что это, наверное, похоже на него молодого. – Как Вы смеете?! Луи подскочил. На пороге стоял Найл и смотрел на него свирепыми глазами. Однако, как не мог не заметить Луи, он жадно разглядывал комнату, в которой никогда не был. Ведь только Лиаму можно было туда заходить. Томмо попятился и чуть не сел на кровать. – Вы переходите все границы! – закричал Найл, свирепея на глазах. Правда, у него еще тряслись руки и губы, но щеки вспыхнули точно от гнева. – Сначала Вы пристаете к моему отцу, а теперь Вы зашли в папину комнату! Даже... даже я не был в его комнате! – Успокойся, я не делал ничего плохого, – осторожно сказал Луи, выдыхая. Найл сжал кулаки, готовый наброситься на него в любой момент. Луи готов был прослезиться от того, как рьяно он защищал память о нем. – У меня дневник твоего отца, я пришел, чтобы отдать его тебе. – Что? – спросил Найл все тем же злым голосом, не показывая, что он опешил. Но Томлинсон это заметил. Секунду он держал его в руках, но после выдохнул. Найл — это их любовь в чистом виде. Он имеет право знать все. Найл достоин того, чтобы этот дневник принадлежал ему. – Вот, – Луи вложил его в руки Найлера, и сын удивленно покосился на него, не веря, что ему в руки попало такое сокровище. – Лиам не знал про этот дневник. А я знал. Если ты прочтешь его, ты поймешь, что их любовь была настоящей. Папа был бы не против. С этими словами он вышел за дверь.