took a chonce

Конечно, было бы исключительной глупостью надеяться, что после того, как Луи вручит Найлу свой старый дневник, сын сменит гнев на милость и снова решит с ним разговаривать. Скорее, дневник сработал с точностью наоборот: Найл только лишний раз убедился, что у родителей была настоящая любовь, пока смерть не разлучила их, и после этого вмешался мистер Остин, которого даже не смутило чужое горе. Мистера Остина тоже звали Луи. Они с папой были многим похожи: ведь не стал бы отец рассказывать про секретный дневник человеку, которому он не доверяет (раз даже папе Лиаму он не сообщил ни слова). Может, он даже хотел, чтобы после смерти мистер Остин позаботился о нем, а тот, в свою очередь, решил сделать это весьма сомнительным способом. Наверное, он был слишком очевидной заменой для отца, и Лиам, при всей симпатии, все же предпочел общество Зейна, чтобы лишний раз не давить себе на раны, зовя постороннего человека любимым именем. Найл провел рукой по обложке и снова ее открыл. Как красиво! Какие романтичные заметки, забавные наблюдения, длинные нежные письма, даже веселые ответы от папы. Найл заметил, что первые пару месяцев, когда родители только начали встречаться, в ответ на письма отца папа сначала писал что-то очень длинное и заковыристое, где со всей страстью и нежностью говорил, как он бесконечно влюблен в Лиама, как сильно по нему скучает, что разлука делает его очень несчастным, что он мечтает о том мгновении, когда просто сможет взять его за руку... потом он перечеркивал это несколько раз и писал шаблон попроще, где просто говорил, что скучает по нему и хочет поскорее увидеть, потому что прощаться даже на день для него большое испытания. А конечный вариант почти всегда выглядел так: «Не то чтобы я бы скучал по тебе, но лучше бы нам по-скорее увидеться. Как насчет сегодня? Не жду ответа, Луи» Потом письма стали занимать пару страниц, где папа уже не скупился в выражениях. Возможно, сначала он был застенчивым (прямо как Найл!), а отец помог ему раскрыть себя, не стесняться быть собой, выражать свои чувства, свою любовь. Но даже когда папа писал краткие, корявые записки, Найл чувствовал в них ту самую любовь, какая была разве что у Д'Артаньяна и Констанции, и которая только разрасталась и крепла с годами. И отец тоже чувствовал, что это именно та любовь, иначе бы он не продолжал ухаживать за ним и добиваться его. Такая любовь не исчезает без следа. Она навсегда остается, становится только больше. И дневник — лишнее тому подтверждение, думал Найл, глядя на ежедневные записи (которые Луи часто вел по молодости, а после окончания школы их стало немного меньше — ведь они с Лиамом съехались, и он мог все время говорить это прямо в лицо, все время был рядом с ним). Найла не мог не радовать тот факт, что их любовь с Гарри очень похожа на любовь родителей, ведь он с детства восхищался тем, с какой нежностью и теплом отец рассказывал о папе, и о них . Правда, у Найла и Гарри была небольшая разница в возрасте, но они все равно прекрасно понимали друг друга. Родители при всей их непохожести в натуре были идентичны, а Найл и Гарри при видимой схожести были в корне разные и дополняли друг друга. Может быть, любовь родителей передалась им, ведь не могла же она бесследно исчезнуть, после того, как папа закрыл глаза навсегда? Может быть, это им суждено стать счастливыми, вместо тех Луи и Лиама из прошлого, такими счастливыми, какими так и не стали родители? Найл вспомнил тот день, когда он встретил Гарри. Стайлс тогда еще учился в его школе. Он был старше на полтора года, но обгонял на целых два класса, а потому, конечно, они не общались — Гарри крутился в, так называемых, высших кругах. Найл тогда был жутко маленьким, как ему самому казалось, поэтому когда великолепный старшеклассник столкнулся с ним в коридоре и придержал за плечи, чтобы он не упал, у него едва сердце из груди не выскочило. Гарри и сам потерял дар речи, когда увидел удивительно вспыхнувшие щеки, неожиданно прекрасные глаза. А уж когда Найл приоткрыл рот, чтобы робко улыбнуться самыми уголками губ, Гарри совсем пропал. Год они собирались с мыслями, не зная, как выкинуть друг друга из головы, не понимая, что именно обозначает это странное наваждение. Тайно следили друг за другом, не признаваясь в этом даже себе. Найл делал это со свойственной ему детскостью — прятался за колонной в школьном кафетерии, смотрел на него, прячась на стоянке, где школьники парковали велосипеды. Гарри действовал в открытую — стоял посреди коридора в толпе своих друзей, делал вид будто весело болтает, демонстрировал себя во всей красе, а сам все время косил в сторону, где, устроившись в уголке, на него робко смотрел Найл, прикидываясь будто повторяет домашнее задание и не видит ничего вокруг себя. О, как досадовал Гарри, чувствуя, что совсем не интересен объекту своего воздыхания. Они не сразу поняли, что оба смотрят друг на друга: Найл думал, что Гарри достаточно популярен, он его и не помнит даже, а Гарри в свою очередь решил, что Найл себе на уме, чтобы обращать внимание на такого обычного, посредственного парня, как он, у которого на первый взгляд ничего, кроме внешности (сомнительной) да и нет. Все решилось незадолго до выпуска Гарри, в тот день, когда он увидел, как Дэн консультирует Найла насчет игры на гитаре. Гарри, конечно, точно не знал, о чем они там болтают, но когда увидел, как смеется Найл, с каким энтузиазмом принимает от парня информацию, понял, что его смех, и его взгляд должны принадлежать только ему, и если Дэн — его парень... ничего — подвинется, потому что Найл заслуживает самого лучшего. А самое лучшее — это именно он, Гарри Стайлс. Ведь только он, Гарри, знает, как сделать счастливым такого прелестного малыша. Так что он не стал дожидаться окончания их разговора — бесцеремонно оттиснул Дэна в сторону, который попытался лишь робко возразить, и в открытую предложил Найлу куда-нибудь сходить. От удивления Найл, конечно же, согласился, а дома визжал так сильно, что обеспокоенный отец решил, что бедняжке совсем плохо. Найлера и разрывало от безграничного счастья, и вместе с тем он с беспокойством думал, как же будет разговаривать с Гарри, не проглотив язык от смущения и не выставив себя чудиком. Все разрешилось неожиданно хорошо, в самом положительном свете — с Гарри было уютно и спокойно, весело и приятно. И Найл совсем не чувствовал себя каким-то странным, о чем ему неоднократно говорили одноклассники. Шутка ли, что тебя почти не интересуют события, происходящие вокруг, но очень беспокоит прошлое, что тревожит очень тесная связь с человеком, который давно умер. Сначала Найл чувствовал себя легким, как перышко, даже когда сильно наедался, все время прокручивал в голове каждое слово Гарри, не зная, как сосредоточиться на уроках, на домашних обязанностях, перед сном по сто тысяч раз перечитывал его сообщения в интернете, а потом... потом это чувство никуда не исчезло. Гарри делал его бесконечно счастливым одним только присутствием в его жизни, он всегда был рад прийти на выручку, в любое время суток поговорить с ним, быть рядом, и Найл мечтал когда-нибудь иметь возможность отплатить Стайлсу тем же. Он и не догадывался, что та любовь, которую он отдавал ему, восполняла все с излишками. – Мой мальчик опять задумался? – Гарри вошел в комнату и устроился на кровати рядом с Найлом, целуя его в щеку. Найл шутливо толкнул его в грудь, несколько мгновений Гарри целовал его в губы, пока ему не захотелось большего. Понимая, что сейчас это будет не к месту, Гарри без раздражения отстранился, потому что он никогда не смог бы сердиться на него за то, что он не готов, а Найл придвинул ему дневник. Гарри не смеялся над его любовью к отцу, словно чувствуя, что есть с этим что-то странное. Как будто Стайлс даже предчувствовал, что он жив. Слишком много странных нюансов было вокруг его смерти, но если бы он сказал об этом Найлу... малыш бы очень испугался. Он бы стал тревожить Лиама, а ведь отец, вероятно, не с проста держит это в тайне. В конечном итоге из-за его глупых, необоснованных догадок мир в семье мог бы быть нарушен. – Прочитай его, Гарри, – попросил Найл, пощекотав носом его шею. – Мне его отдал мистер Остин. Сказал, что папа был бы не против, если бы я его прочитал. Там... столько всего, мне самому совсем не осилить, а кое-что даже не понять. Мне нужно поделиться этим. Гарри улыбнулся. – Дорогой, мне кажется, папа был бы не против, если бы его прочитал ты, а не я, – мягко возразил Гарри, представляя, в какую ярость придет отец Найла, узнав, что он снова влез не в свое дело. – Любовь моя, – прошептал Найл с такой нежностью, что у Гарри даже уши покраснели. Когда Найл говорил с таким придыханием, Стайлс совсем не мог ему отказать. О, если бы Найл был чуточку эгоистичнее и хитрее, он бы использовал это в своих целях, но ему и в голову такое не приходило. Он руководствовался только безграничной любовью. – Ты бы очень ему понравился, правда. Помнишь, мистер Клиффорд говорил, что он смотрит на меня с неба? Он ведь подал бы знак, если бы ему не понравилось. Гарри представил, как Луи «выгоняет его из рая» пинками под колено, и поморщился. Ему мало не покажется, если отец Найла узнает, что Гарри прочитал все его интимные переписки и наверняка очень смущающие мысли касательно второго отца Найлера. При чем, если это произойдет, на небеса отправится уже Гарри, первым рейсом, с легкой подачи свежеиспеченного папаши. – А мистер Остин что думает насчет того, чтобы показывать дневник твоего папы посторонним? – осторожно спросил Гарри. Найл на мгновение поменялся в лице. Вроде хотел фыркнуть, но не мог. С одной стороны вроде должен был злиться, а в глубине души не мог считать его плохим. Добрый и заботливый человек, заботился о папе, пусть и влюблен был в отца, но продолжал же хранить его тайны да и тринадцать лет не лез в его жизнь. Может, и с его воспитанием помогал, пока время было. – А он тут при чем? – спросил Найл, думая о том, что наверняка вся эта кампания проводится для того, чтобы обосноваться в их семье уже на полных правах. Тем более, отец с ним даже не советуется: он уже решил, что мистер Остин будет жить с ними. Спит он уже в его спальне. Да и после того случая особенно они не скрываются. И это-то в доме, который принадлежал ему и папе! Найл даже засопел от обиды. – Это ведь дневник моего папы, а он просто отдал его мне, потому что папа ему рассказал, где что лежит. Сделал он все это, только чтобы примазаться. А ты тут совсем не посторонний. – Ты слишком строг к нему, дорогой, – Гарри поцеловал его к кончик носа, и Найл еле слышно засмеялся. – Может, это не так называется? Вдруг ты поспешил с выводами, и на самом деле он хочет с тобой сблизиться, и это не подкуп, а скорее демонстрация своей открытости, честности своих намерений и благодушия по отношению к тебе. Ты ведь будешь чуточку снисходительней? «Какой же он добрый», – сердечно подумал Найл, погладив Гарри по щеке и убрав прядь его волос за ухо. На самом деле ему нравилось, когда они целовались, и локоны Гарри падали ему на лицо. И запах его волос: то ли шампунь, то ли сам Гарри, но так витиевато и сладко, тепло и уютно становилось в такие моменты, как будто утренняя песнь дрозда, когда он глотает солнечные лучи, а они преобразуются в песню. Найлер улыбнулся. – Если ты разделишь со мной этот дневник, – проговорил он, чувствуя, как щека Гарри становится горячей даже для его теплой ладони. Делить что-то Найлом, думал Гарри, это предел его самых смелых мечтаний. Если бы только у него была возможность понравиться его родителям настолько, чтобы они разрешили его увезти или хотя бы остаться с ним навсегда у них в доме, чтобы делить с ним все на свете, начиная с постели, заканчивая радостями и горестями, если таковые будут. Но если и будут, Стайлс обязательно построил бы ему убежище, как в fallout. – Ты же знаешь, я для тебя сделаю все, – ответил Гарри, отнимая от щеки его ладонь и целуя ее внутреннюю сторону. На самом деле, идея верно была неплохой. Теперь Гарри понимал все переживания «мистера Остина», всю его боль, принятую через призму не отправленных писем, переделанных посланий, невысказанных вслух мыслей, выраженных засушенными полевыми цветами, приклеенными к страницам дневника, ракушками с перламутровыми бочками, который хранили не только секреты моря, но и секреты Луи, записанные на тех же страницах. Теперь Гарри знал, что Луи, даже находясь далеко от своего сына, никогда не забывал его, никогда не предавал его. Просто он, как и шестнадцать, и семнадцать, и восемнадцать лет назад да и всю свою жизнь, так и не смог научиться говорить то, что его действительно волнует. И если раньше он казался человеком, который по каким-то причинам оставил Найлера (да и своего мужа), то теперь Стайлс видел — это все от большой, бесконечной, размером со Вселенную любви, чтобы не сделать больно, чтобы не навредить, чтобы не оказаться в немилости у тех людей, которых он поставил на алтарь своей жизни. И Найл поймет это и простит его, и Гарри сможет забрать Найла с собой, потому что Луи и Лиам обязательно поймут уже его, ведь и они любили и любят до сих пор с такой же силой и преданностью. Закончив на последней странице, Найл сонно зевнул и закрыл толстую тетрадь с мыслями его отца, откладывая ее на тумбочку. Гарри подумал, что это теперь его новая настольная книга. Теперь Найл будет читать ее и понимать, что он — не ошибка, а плод величайшей любви, которую ему доводилось наблюдать. Потому что самая величайшая любовь, думал Гарри, это та, что они испытывают сейчас. Пусть она и уступает немного любви предыдущих поколений, ведь не изобилует бумажными письмами, напечатанными фотографиями или другими радостями жизни, но она такая же крепкая и искренняя. Гарри поцеловал его в ухо. – Давай поспим так немного, – прошептал он, прижимая его к себе спиной. Найл немного повертел головой, щекоча его своими волосами. От них чуточку отдавало гидроксидом аммония, потому что Найл недавно снова обесцвечивал волосы, но Гарри бы не соврал, если бы сказал, что ему нравится этот запах. Он так прочно ассоциировался у него с веселым Найлом, потому что парень всегда выглядел таким радостным после того, как они обновляли ему прическу. Но и обычный запах Найла, его тела нравился Гарри не меньше. – Только немного, – снова зевнул Найл. Его совсем разморило от тепла и уюта. – Ты обещал, что мы пойдем в караоке-бар. – В бар ходят вечером, – заметил Гарри. – Сейчас немного больше полудня, пойдем позже. Найл кивнул, бросив последний взгляд на дневник, желая про себя, наконец, разобраться со всеми загадками и увидеть хотя бы одну фотографию отца, которых не было даже в дневнике. Словно его и не существовало вообще.