took a chonce

Луи никогда особенно не наслаждался таинством мытья посуды, только если Лиам не говорил, что устроит ему какое-то особенное вознаграждение. Тогда Луи готов был вымыть и тарелки, и чашки, и кастрюлю, и потемневшую от времени и бесконечной прожарки сковороду. Однако сегодня Пейн не прочил ему каких-то даже самых заурядных поощрений, и Луи сам решил привести посуду в порядок, пока уставший Лиам мирно дремал на втором этаже. Томлинсон вспоминал, как всегда делал это перед приходом Пейна (всегда так получалось, что он оказывался дома раньше, чем он), и у него получалось немного побаловаться с мыльной пеной от средства для мытья посуды, пахнущее яблоком или цитрусом, натереть тарелки и чашки до характерного скрипа и блеска. А еще он мог напевать. Тихонечко, себе под нос, с нежностью водя губкой по тарелкам. Монотонная работа как будто очищала разум, а если еле слышно бубнить песни, становилось еще легче. Если бы он знал об этом раньше... но зато Луи мог наслаждаться этим сейчас, когда его тревожили особенно важные думы. Теплой водой, мыльной пеной, ощущением принадлежности Лиаму и этому дому, собственным пением. А еще можно было вытирать посуду. Это тоже занимало некоторое количество время. Не складывать в сушилку, а именно вытирать вафельным полотенцем, занимать свои пальцы очередным монотонным движением и, конечно, негромко, но очень душевно петь, склонив голову на бок. – И я отдам тебе все мое сердце, – с нежностью пропел Луи последние ноты, складывая оставшиеся тарелки на место. – И мы сможем начать все сначала. Выдохнув и потянувшись до хруста в позвоночнике, он обернулся и почти даже не испугался, настолько часто он привык видеть Найла, подкрадывающегося сзади. Если бы он спросил: «Что ты здесь делаешь?» Найл бы, конечно, ответил: «Я у себя на кухне». Поэтому Луи только улыбнулся, вытирая почти сухие руки полотенцем, и уже собирался предложить ему чай или кофе, когда заметил, что сын смотрит на него удивленными, широко раскрытыми глазами, в которых плещется что-то непонятное. – Найл? – обеспокоенно переспросил Луи, испытывая что-то сродни растерянности или замешательству. – Эта песня, – неуверенно проговорил сын немного смущенным голосом и прикусил губу. Томлинсон деланно округлил глаза, как бы намекая, что не понимает, о чем он говорит. – Я её знаю. Мой папа пел мне её в детстве, точно также, как Вы. Точно... – Найл чуть не задохнулся от нахлынувших чувств. – Точно также. Я хорошо это помню. Луи робко улыбнулся, пытаясь скрыть красноту, появившуюся на щеках. Найл его помнил. Не выдуманный образ отца, который он сам себе навязал, а именно его. Его голос, поющий эту песню да и многие другие. Его самого, в целом, потому что Луи раньше видел себя в пении. Но это было так давно, что даже слабо верилось, что это действительно было. Сложив полотенце, Томлинсон хотел выйти из кухни, оставив сына в смятении, наедине с собственными догадками, когда Найл тихонько окликнул его, словно боялся звать на самом деле и тревожить. Луи замер, обращая на сына свой ласковый взор, который Найлер мог расценить, как угодно. Найл немного нервничал, теребя край своего пуловера, словно то, что он скажет, будет очевидной глупостью. – Вы можете спеть её для меня целиком? – нерешительно спросил он, отводя глаза. Луи почувствовал, как сжимается сердце в груди. – Я помню только самый конец. Но когда я вспоминаю мелодию, я будто даже начинаю вспоминать самого отца, хотя я и не помню его лица. Вы, наверное, не понимаете, что это значит, но мне больно от того, что я не помню собственного отца. На мгновение Луи замер, пытаясь понять, чем это для него обернется, но сын выглядел таким... обнадеженным. Словно только Луи мог ему помочь, словно... это значило для него так много, так бесконечно, что нельзя было отказать. Это было бы преступлением. Томлинсон вздохнул. – Конечно, дружок, – просто улыбнулся Луи и сел на краешек стула. Найл прислонился боком к кухонной тумбе и закрыл глаза. Наверное, он пытался вспомнить те тревожные видения, которые мучили его по ночам, когда воспоминания превращаются в сны, думал Луи, пока пел для своего сына. Луи больше не мог взять его на руки. Возможно, не мог даже физически, ведь он не молодел. Веки Найла расслабились, Томлинсон знал, что это значит. Значит, Найл сейчас задремлет. Значит, старый условный рефлекс еще работает, хотя это было мало возможно. И когда Луи закончил, на лице Найла было такое удовлетворение, что Луи еле подавил желание прижать сына к себе. В этот момент он так походил на самого себя из детства, на того маленького мальчика, прижимающего к груди небольшого плюшевого медвежонка, мирно сопящего на его руках. Его сын. Его маленький сын, который так и остался прежним, пусть и вырос на много дюймов. Найл открыл глаза. – Спасибо, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Луи видел, что ему удается с трудом, но молчал, потому что... как отец может подкалывать сына в такой момент? Найл даже смог улыбнуться ему. Ему стало как-то спокойно, привычно, будто так уже было раньше. – Я пойду. Он уже немного опаздывал, ведь должен был всего лишь заскочить на кухню на минутку, а в итоге пробыл здесь минут пять, пока говорил с Луи, пока слушал его пение, пока предавался своим мыслям. Такое в последнее время случалось все чаще и чаще, к его большому сожалению. – Стой, – Луи сжал спинку стула. – Ты ведь заходил за чем-то? – Я искал папу, – рассеянно ответил Найл. – Мне нужно взять немного денег для прогулки. Найл будто бы даже прикусил губу. Вот он снова с ним разговаривает, будто ничего не случилось. Из-за дневника или из-за песни? Злится ли он на самом деле или больше накручивает себя? А мистер Остин? А какой он человек? Найлер покачал головой, опуская взгляд, потому что ему было тяжело. Ему стало невообразимо тяжело с тех пор, как в доме появился этот человек и поставил его мир с ног на голову. – Он спит наверху, – проговорил Луи осторожно. Найл неуловимо поменялся в лице, и Томлинсон запоздало понял, что ему не нравятся подобные подробности. – Давай, я дам тебе денег. Лиам вернет потом. Несколько секунд Найл думал. Он же не просто так принимал деньги? Найл потом сам скажет отцу, сколько денег взял у мистера Остина, и он ему потом все вернет. Это не будет выглядеть так странно, как показалось на первый взгляд. Промучившись еще минуту, Найл все-таки кивнул. – Ну... наверное, так будет лучше, – несмело сказал Найл, а Луи запоздало понял, что все его наличные до сих пор в чемодане. Но отступать было поздно да и Найл с Лиамом все равно должны узнать про эти деньги. И если Найл первый возьмет у него хоть немного, то Лиаму придется признать, что эти деньги им нужны. Тем более, Найл теперь отправляется в колледж — нужно платить за его обучение и неплохо бы купить ему машину. А там и мелкие затраты, а у Пейна наверняка не так много денег, чтобы полностью все восполнять. И все-таки Луи не удержался от соблазна притворить дверь перед носом Найла, хотя последний все-таки успел протиснуться в комнату раньше, чем Луи обернулся. Томлинсон вздохнул. Опустившись на колени, Луи вытащил из под кровати большой чемодан на колесиках. Найл с любопытством покосился на него, мысленно спрашивая себя, что же мог привезти мистер Остин? Может, что-то для работы? Найл прикусил губу, на этот раз верхнюю — он и в толк взять не мог, кем работает этот человек. Так и не спросил ни разу, все время занятый своими делами, а потом и ссорой. Луи расстегнул молнию и откинул крышку. Чемодан оказался полностью набит купюрами, рассортированными по пачкам, перетянутые резинкой. Он знал, какое впечатление это произведет на сына и, если честно, ему не хотелось, чтобы Найл воспринимал его каким-то хапугой. Найл открыл рот. – Сколько тебе обычно дает твой отец? – спросил Луи, почесав затылок. Он понятия не имел, сколько сейчас дают детям на карманные расходы. Он бы отдал Найлу весь чемодан, если бы, конечно, сын принял его и Лиам потом не оторвал ему голову. И еще кое-что. – Баксов десять, – робко заметил Найл, забирая протянутую купюру. Он все еще продолжал коситься на чемодан, словно он мог взорваться в любой момент. Да и сам Луи, если честно, относился к этому чемодану также. – А не секрет, откуда у Вас столько денег? Вы их украли? Какая проницательность, подумалось Луи, но он сдержал улыбку, чтобы не напугать своего догадливого сына. – Это мои сбережения, – сказал он, закрывая чемодан и снова заталкивая его под кровать одним движением. Найл сделал вид будто не смотрит на него, хотя Луи видел, что он ему не поверил. Оно и правильно — такие деньги с потолка не берутся. Теперь сын будет относиться к нему с еще большим подозрением. – Ты уверен, что больше не надо? Найл помотал головой. – Вообще-то у меня там было кое-что в кошельке, – сказал Найл, немного смутившись. Луи понимающе кивнул и встал, отряхивая колени. Они вместе вышли из комнаты и стали спускаться по лестнице. – Я на всякий случай, – тем временем продолжал сын. – А на что Вы копите? – не выдержал Найл. – На одно важное дело, – туманно выразился Луи. Найла ответ удовлетворил. Он уважал чужие тайны. Особенно, если они были настолько важные. Ведь неспроста же человек будет собирать такие деньги, перевозить их в чемодане, прятать в комнате, где даже не спит. Может, у него неизлечимая болезнь или надо заплатить какой-то выкуп... Найл мысленно пнул себя за то, что опять навоображал себе непонятно что. – У Вас есть семья? – вдруг спросил он, понимая, что за несколько недель проживания с этим человеком не узнал про него ничего. Разве что он — друг отца. И то, это был весьма сомнительный, пусть и подтвержденный странными событиями, факт. Луи будто бы задумался на мгновение. – Есть, – ответил он спокойно. Найл удивленно открыл рот. Конечно, подумал Луи, ему удивительно. Ведь если у человека есть семья, зачем проводить время вдали от них в чужом доме с чужими людьми? Он и сам задавал себе этот вопрос, когда сидел на сыром полу где-то в Сэнт Луисе с другими преступниками, делал вещи, которые ему не нравились, и думал о своем сыне. И о своем Лиаме. И о своем доме. – И дети? – не унимался Найл, обвязывая шею шарфом. Гарри ждал его на улице и, наверное, ему было холодно. Иногда они носили один шарф на двоих. – И дети, – согласился Томлинсон, глядя на Найла непонятным взглядом. Найлера такой ответ не устроил. – А они по Вам не скучают? – спросил он, с подозрением покосившись на отца. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, как будто Найл пытался понять, что там у него в голове. – Скучают, – просто ответил Луи, даже не став шутить. – А Вы здесь, потому что любите отца, да? – уточнил Найл, хотя Томлинсон видел, что он и так знает ответ. «Люблю — это мягко сказано», – подумал Луи, но вслух лишь сказал: – Ты удивительно догадлив. – И закрыл за ним дверь.