Доктор Поттер и банальный трансфер +416

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Роулинг Джоан «Гарри Поттер»

Основные персонажи:
Гарри Поттер (Мальчик-Который-Выжил), Северус Снейп (Снегг, Принц-Полукровка)
Пэйринг:
Снейп/Поттер
Рейтинг:
R
Жанры:
Ангст, Психология, POV, AU
Размер:
Миди, 26 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Психологично! Спасибо!» от Кицунэ Миято
«Прекрасная работа!» от Илли
Описание:
Гарри - обычный лондонский психотерапевт, Северус - обычный трудный клиент. Борьба чувства с долгом и надежды с отчаянием.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Трансфер (перенос) — психологический феномен, заключающийся в бессознательном переносе ранее пережитых чувств и отношений, проявлявшихся к одному лицу, совсем на другое лицо. Например, на психотерапевта в ходе психотерапии.

Написано на WTF 2016 для команды Snarry.
21 марта 2016, 18:12
Наша первая встреча прошла очень странно. И вторая, и третья. На четвёртой я поверил в день сурка. На пятой я был уже более чем убеждён, что надо мной издеваются.

Мистер Снейп приходит ко мне в кабинет минута в минуту, садится на стул напротив, аккуратно подцепив пальцами брюки и, прямо держа спину, ровным голосом рассказывает мне о своей работе, особенно о коллегах. Судя по его рассказам, окружён он неучами и олухами. Потом задаёт вопрос из серии: ну и что мне с ними делать с точки зрения психоанализа? И замолкает, предвкушая мой ответ и свою на него блистательную реакцию в форме более или менее тонко завуалированных издёвок.

Все другие способы взаимодействия мистер Снейп отвергает ещё на стадии предложения. Мои вопросы он просто игнорирует. У меня сложилось бы ощущение, что Снейп в принципе не замечает, что я его слушаю и вообще присутствую при его монологе, если бы время от времени не его язвительные замечания именно в мой адрес.

Я не знаю, что делать. То есть идея попросить мистера Снейпа никогда больше не приходить мне не чужда, но я всё откладываю и откладываю её — на самый крайний случай.

В конце концов, по сравнению с некоторыми участниками психологической группы в наркологической клинике Снейп ещё довольно мотивирован и адекватен. И, возможно, рано или поздно ему станет довольно его рассказов и у него возникнет потребность в чём-то новом.

Короче говоря, я не хочу сдаваться. Можно было бы припомнить старую хохму, заявив Снейпу, что, раз он готов платить мне за то, чтобы приходить и ничем не заниматься целый час, то я ничего не имею против. Посижу, помолчу.

Но метод явно не годится: за Снейпа платит его работодатель, который, собственно, и настоял на терапии. Проблемой были заявлены вспышки гнева, мешающие работать. Почему такому работнику оплачивают личную психотерапию, а не уволят к чёртовой матери?

— Вы изучали фармакологию, доктор Поттер?

Это был, кажется, единственный вопрос на нашей первой встрече. Его не интересовало, есть ли у меня диплом психолога и в каком направлении я работаю. Его не интересовало, есть ли у меня опыт или я зелёный новичок (это частый вопрос — мне за тридцать, но выгляжу я несолидно, даже линзы перестал носить на работу, в очках я всё-таки смотрюсь постарше). Его интересовало, изучал ли я фармакологию.

— Без особого успеха, — скромно признался я, не уточняя, что это была самая моя ненавистная дисциплина.

Мистер Снейп презрительно фыркнул в ответ. Этот способ общения, как я убедился позднее, был превалирующим для мистера Снейпа, ведущего специалиста не последней в Британии фармацевтической компании. Это объясняло, почему с ним носятся как курица с яйцом — и вместе с тем намекало, насколько он сумел допечь коллег и начальство, если его, несмотря на риск получить ещё больший скандал, послали вправлять мозги.

Наверняка это был жест отчаяния.

***

— Он делает всё, чтобы достать меня!

Наконец-то я сказал это. Я признался. Северус Снейп, мой самый невыносимый клиент за всю мою практику. Да, моя практика не такая уж долгая, если сравнивать с опытом Минервы, но сколько есть — вся моя. Я не худший специалист, я даже не слишком уже молодой.

— Что именно он делает, расскажи мне, Гарри. Просто пожалуйся мне, не думай о себе как о профессионале.

За что я люблю моего терапевта, так это за ощущение полного спокойствия и полной поддержки. Минерва всегда на моей стороне. Да, так вроде бы и должно быть по умолчанию, но всё равно — её отношение наполняет меня уверенностью, и я всегда благодарен Минерве за это. Она слегка наклоняется ко мне, поправив шаль на плечах, и всем видом показывает, что готова внимательно слушать.

Если бы я писал поэму «Омерзительный Северус Снейп», то она затмила бы «Илиаду», пусть и не талантом, так, по крайней мере, размерами. Список прегрешений мистера Снейпа против моей очаровательной личности растёт и ширится с каждой нашей встречей, и я не затруднён с ответом. Я припоминаю всё: его раздражающую категоричность, его язвительные замечания, его бесцеремонную привычку перебивать и разбрасываться оценочными высказываниями вроде «Чушь!», «Бред!», его на самом деле жалко выглядящие попытки цитировать куски работ Зигмунда Фрейда — он даже не удосужился узнать, что я — его терапевт — не психоаналитик, и эти цитаты идут к нашей работе как к корове седло... Его ехидные намёки на нашу разницу в возрасте — да, он значительно старше меня, но это не моя вина, я не тащил его ко мне силком, он имел возможность выбирать и выбрал меня. И продолжает выбирать меня, притаскивая свою надменную задницу на наши сеансы, на которых ему не нравится: моё лицо, моя одежда, мой парфюм, мой кабинет, моя мебель, мои слова, мой голос, мои жесты. Даже моя фамилия — и та ему не нравится, кривясь, он выплёвывает её, как попавший в рот волос: «доктор Поттр!» Я припоминаю и его манеру одеваться — многослойный ветхозаветный костюм, жилет, галстук, сорочка, всё безупречно, дорого, застёгнуто наглухо, убийственно скучно и пугающе мертво. В своих любимых одеяниях, которыми он так гордится, он похож на директора похоронного бюро. Я припоминаю и его манеру вещать с видом пророка, его привычку изъясняться долженствованиями, его упорное нежелание на единую минуту прекратить фантазировать на мой счёт и хотя бы попробовать услышать то, что я ему говорю, его упрёки, что ему не становится лучше, тогда как он сам не прикладывает никаких усилий к сотрудничеству, и его попытки выбить почву у меня из-под ног, оспаривая, отвергая и осмеивая с ходу всё, что исходит от меня. А эта его привычка шевелить пальцами, словно они живут отдельной жизнью, его гримасы, точно ему только что засунули в рот что-то горькое, его вечно прямая, как палка, спина — целый час в напряжении и неподвижности в кресле, как аршин проглотил! А как выразительны его презрительные взгляды — под ними невольно начинаешь чувствовать себя букашкой, ничтожеством, самозванцем.
Аластор, мой супервизор, выслушав мои отчёты о работе со Снейпом — отчёты именно, а не жалобы, как сейчас, объявил, что сдаётся. Сказал, что лучший выход, который видится лично ему — это отправить Снейпа искать себе другую боксёрскую грушу. Что клиент абсолютно не заинтересован в терапии, откровенно саботирует и сливает на меня агрессию, а я упираюсь исключительно из-за присущей любому молодому спецу боязни неудачи и стремления спасать клиента насильно.

Я отказался, Аластор, как он это любит, припомнил подходящий к случаю анекдот про ворону — птицу сильную, но на всю голову ебанутую, иронично пожелал мне удачи и настоятельно порекомендовал обсудить этот случай с Минервой. «Всё, что мог, я сделал для тебя, твои отношения с этим клиентом — вопрос не профессиональный, это область твоих слепых пятен», — предупредил он.

***
— Минерва, это же не человек! Это скульптура мадам Тюссо!

Я увяз в моём мистере Снейпе по маковку. Я не отказываюсь от него из-за упрямства, из вредности, из-за комплекса спасителя, из-за своих слепых пятен, из-за уязвлённого нарциссизма и потому что я бытовой дурак. Одна объяснялка стоит другой. Все эти головные версии равноценны, и «цена всему этому — дерьмо». Не исключено, что слоновье. Как бы то ни было, я снова у Минервы, и мы снова работаем из-за меня и Снейпа.

— Вот как? Может, мы попробуем поработать с этой скульптурой?

Я соглашаюсь и создаю скульптуру из большой подушки, усадив её на стул. После небольшого диалога с Минервой и самой скульптурой я чувствую, как во мне закипает злость. Я зол настолько, что хочу расколошматить скульптуру к чертям — и получаю добро от Минервы. Молочу подушку руками, но мне всё время кажется, что я бью недостаточно сильно, и я увеличиваю силу и частоту размахов. «Скульптура» наконец «разбилась», не вынеся моих яростных ударов. Подушка повержена на пол, я тяжело дышу и тяжело себя чувствую, глядя на неё.

— Что произошло?

— Она разбилась. Я её разбил.

— Что ты чувствуешь?

Пустой глоток в напряжённое горло. Жжение над солнечным сплетением.

— Я очень злился. Но теперь... Мне её жаль.

Когда я говорю это, жжение заливает мне всю грудь, я дышу рвано, словно через силу.

— Она не была виновата в том, что восковая. Её такой сделали, — говорю я шёпотом. Губы мои дёргаются, а к глазам подбираются слёзы. Я и сам удивлён тем, что со мной творится.

— Расслабься, — подсказывает Минерва, — дыши.

Я делаю вдох, и он отливается мне слезами.

— О чём твои слёзы? Что ты чувствуешь? — мягкий, тёплый голос над ухом.

— Печаль. Одиночество, — определяю я, — она одинока.

— Кто одинок?

— Скульптура, — автоматически перевожу стрелки я, на голубом глазу, ещё не понимая. — У неё ничего нет, кроме работы. Если бы не эти скандалы, дрязги с коллегами, её жизнь была бы пуста.

— А что там с твоей жизнью, Гарри Поттер? — в голосе Минервы, кроме тепла и сочувствия, я слышу нотку иронии. — Что есть в ней, кроме работы?

Минерва, Минерва... Коварная Минерва, родная тёплая кошечка-мурлыка, запускающая острые коготки, кроющиеся до поры в мягких лапках, в самую суть.

Больше о Снейпе в эту встречу мы не говорим. Мы говорим о моём сиротском детстве, о Джинни, которая приезжала недавно с двумя детьми. Эти дети могли бы быть моими, если бы я женился на ней тогда, после колледжа. Говорим о Гермионе, которая появлялась раз в месяц для «дружеского секса», планировала оставаться «свободной», но недавно склонилась-таки в сторону замужества, полностью лишив меня иллюзии того, что у меня есть какие-то «отношения». Говорим о Ромильде, роман с которой с самого начала был одной большой ошибкой, которая добивалась меня с настойчивостью дон жуана и бросила, ненавидя и театрально проклиная. Говорим о случайных встречах, к которым я потерял уже всякий интерес, говорим о том, что мне уже не так мало лет, а я всё ещё не только не обзавёлся семьёй, но и даже не представляю себе, с кем бы я хотел создать её. Говорим о моих последних знакомствах с девушками, вполне милыми, но которым я не дал шанса — а на самом деле, не дал шанса себе, заранее настроившись на неудачу, отказавшись от попыток...

Что же. Возможно, пора прекратить себя жалеть и сделать попытку. Хорошенькая блондинка Габриэль оставила мне телефон. Не исключено, что она ждёт звонка и что я вовсе не показался ей таким уж нудным, как вообразил...

***

Луна Лавгуд. Моя любимая клиентка за последние полгода. Она похожа на фарфоровую статуэтку, нежная, хрупкая и, иначе не скажешь, утончённая. И с трудом подпускающая к себе, болезненно застенчивая, чувствительная к малейшим нюансам отношения. Убеждённая, что несовершенной она никому не нужна, умирающая со стыда при микроскопическом отступлении от воображаемого идеала, уверенная, что не должна быть в тягость никому, даже мне, человеку, которого сама же наняла за деньги помогать ей справляться с самым тяжёлым и болезненным в её жизни. А тяжёлого было много, слишком много для неё.

С ней легко и приятно общаться и довольно трудно работать, но те моменты терапии, когда она позволяет себе дышать и быть собой — настоящее сокровище. Как и в нашу последнюю встречу.

— ...Луна, так ты что, хочешь, чтобы тебя все любили? — я задал вопрос, глупый, потому что с подковыркой. На самом деле я намерен был воззвать к её адекватности, имея в виду, что её навязчивое стремление быть всем удобной и нравиться всем и каждому — нереальная задача, ведь она умная девушка и должна это понимать. Да, это был глупый вопрос, но он нежданно попал в ту цель, в которую я даже не метил — не сейчас.

Луна задумалась, а потом подняла на меня взгляд, в котором читалось так несвойственное ей упрямство.

— Да. Я так хочу. Хочу, чтобы меня любили все.

— Но... — слегка опешил я, — ты ведь знаешь, что так не бывает.

— Ну и что?

В наступившую паузу я смог оценить, какой я недогадливый недотёпа — и какая умница моя Луна. Она явно шла на конфронтацию, она спорила со мной! Со мной, великим, мудрым, непостижимым Гарри Поттером. Наконец-то!

— Ну и что, — упрямо повторила она. — Я могу хотеть чего угодно. Даже несбыточного. Я имею право на несбыточные желания. Это больше никого не касается. Это только моё!

Я, как дурак, пытался воззвать к её взрослой части, в то время как смысл её слов был в другом. Случилось то, чего я желал: её внутренний ребёнок наконец-то окреп настолько, чтобы заявить: я существую! Я хочу! Я могу, буду, имею право хотеть!

Её травмированный ребёнок, который до этого получал удары, пренебрежение, отвержение за попытки заявить о своих желаниях — и фатально разучился желать.

Она подпустила меня так близко, как никогда ещё не подпускала, у неё лились слёзы от напряжения, а голос был еле слышен, но никогда я ещё не видел её такой сильной, цельной, прекрасной и по-настоящему живой.

Я говорил ей об этом, а она не стала, как обычно, прятать глаза, отрицать и оправдываться, а тихо, но решительно ответила, что тоже чувствует это и что этого она уже не отдаст — никому и никогда.
Вот в такие минуты я горжусь своей работой и думаю, что всё не зря. Луна перестала наконец-то порхать бледной тенью над поверхностью якобы не предназначенной для неё земли и нашла в себе достаточно сил, чтобы встать на неё обеими ногами, заявив: я существую, я чувствую, я хочу!

Когда я спросил, как бы ей хотелось завершить нашу встречу, она попросила обнять её. После такой отчаянной демонстрации независимости ей нужна была солидная порция поддержки, в подтверждение того, что её не станут наказывать за своеволие, не отвергнут за то, что у неё есть свои желания, что её не осудят и не бросят.

Она обхватила меня руками, прикорнув на плече, и остаток сессии мы просто молча сидели в обнимку, греясь теплом друг друга и слушая наше ровное дыхание в унисон.

Её время уже закончилось, но мне не хотелось её отпускать слишком резко.

И я поплатился за это маленькое отступление от сеттинга, потому что ровно через минуту, как закончилась сессия Луны, в кабинет ввалился Северус Снейп.

На самом деле он не вваливался, а тихо, даже деликатно зашёл, но ощущение я испытал именно как от грубого вторжения. Я немедленно почувствовал прилив злости, приготовившись к какой-нибудь редкой гадости, что может ляпнуть при нежной, ранимой Луне этот невыносимый человек.

— Прошу прощения, — с непроницаемым лицом произнёс он, — я помешал.

Луна нашлась быстрее меня.

— О, это вы меня простите! — любезно ответила она, размыкая объятия и легко поднимаясь на ноги. — Я задержала доктора Поттера, ведь моё время уже вышло.

Я проводил Луну до дверей, словно пытаясь прикрыть её своей спиной, где она попрощалась привычным «До четверга, Гарри!» и, тепло улыбнувшись, — её улыбки хватило также и на Снейпа — выскользнула за дверь.

На Снейпа после Луны смотреть совершенно не хотелось.

— Га-ар-ри, — каркнул у меня за спиной он, и я обернулся, чтобы увидеть его в весьма непривычной позе — нагло развалившимся на диване, с которого только что поднялась Луна.

— Так вы держите здесь это канапе для маленьких шалостей с пациентками, доктор Поттер? Вы так легкомысленны... Мне-то плевать на то, как вы развлекаетесь, но ведь вместо меня мог войти кто угодно другой. В следующий раз запирайте двери.

Ну конечно. Кто бы сомневался, что Снейп выжмет всё из ситуации, чтобы поставить меня в неловкое положение. Хрен ему.

— Уже судя по тому, что двери не были заперты, можно сделать вывод, что ничем преступным мы не занимались, — я постарался сконцентрировать в улыбке всё своё обаяние. Надеюсь, оскал получился не очень жутким. — Границы терапии допускают некоторый телесный контакт, если это необходимо клиенту.
— Ух ты! — Снейп, мерзко ухмыляясь, старательно изобразил каноничную позу превосходства с заложенными за голову руками и ногой, закинутой на колено, и что на него только нашло. — А если этот ваш телесный контакт будет необходим мне? У меня есть шанс на такие же нежные объятия, или необходимость в них обнаруживается только у молоденьких симпатичных пациенток?

Что он о себе воображает, думает, он исключительный? Он такой же клиент, как и все. А вывести меня из себя ему не удастся. Я отвечаю ровным, даже несколько ласковым голосом:

— Вы не настолько отталкивающи, мистер Снейп, чтобы я отказывался от подобного контакта с вами, если это будет на пользу терапии.

Снейп довольно щурится на меня.

— М-м-м, отлично. Так что?

Я, конечно, догадываюсь, что он имеет в виду, только не сразу верю, что мистер Восковая Скульптура до такого додумался.

— Что — «что»? Уточните свой вопрос.

— Почему я жду? Обнимите меня, доктор. Мне так одиноко!

Хотел встречи с новизной, доктор Поттер? Получи! Снейп, развалившийся на диване, Снейп, предлагающий его обнять, при этом провокационно скалящийся во все зубы — новее не придумаешь.

Он ждёт, что я стану делать, его явно забавляет наблюдать, как я стану выпутываться из его каверз. Хренов ты провокатор, думаю я. Сейчас получишь у меня волшебного пенделя, в духе старины Аластора.

— А идите-ка вы! — радостно отвечаю я, с наслаждением глядя на его обалдевшую от моих слов физиономию. — Вы же просто паясничаете. Телесный контакт, прикосновения, объятия — инструменты терапии, я не собираюсь разбазаривать их для того, чтобы вас позабавить.

— Вы так говорите, как будто на всё это у вас какой-то лимит, — фыркает он, опомнившись, демонстрируя, что я сморозил очередную невероятную глупость.

Пока он не успел полностью прийти в себя, я присаживаюсь в угол дивана, развернувшись к Снейпу корпусом, насколько это возможно — он наконец-то изменил своему любимому стулу и я пробую воспользоваться этим, чтобы немного расшатать его глухую оборону, хотя бы начав с телесного уровня. Всё происходящее, даже ошибки и неловкости, всё может стать водой на мельницу терапии, спасибо за эту запоминающуюся формулировку, дорогой мистер Ялом.

— В какой-то мере — да. Уж поверьте, я не кидаюсь обнимать клиентов ни с того ни с сего, — поддерживаю разговор я, наблюдая, как Снейп подбирается и отползает по диванчику подальше от меня.

— Вам некомфортно, что я слишком близко от вас? Мне пересесть?

Вместо ответа я слышу оскорблённое фырканье. Как ничтожный доктор Поттер смеет думать, что его жалкое присутствие может составить ощутимый дискомфорт для его величества Северуса Снейпа. Но эти уловки ему больше не помогут, я намерен и дальше раскачивать наши устоявшиеся недоотношения и потому, немного послушав затянутый по привычке отчёт о нелёгких трудовых буднях в окружении идиотов, прервал его:

— Знаете что, мистер Снейп? К чёрту вашу работу.

Кажется, я заставил сонно прикрытые глаза напротив распахнуться в удивлении.

— Я не желаю больше слушать про вашу работу. Каждый раз одно и то же, и каждый раз в этом нет никакого смысла. Я до сих пор понятия не имею, чем вы живёте помимо работы.

— А это имеет смысл?

— Двадцать сессий, мистер Снейп. У нас контракт на двадцать сессий. Осталось ещё семь, и я намерен сделать их максимально дискомфортными для вас. Мы будем обсуждать вашу личную жизнь.

— Никогда не видел смысла обсуждать несуществующие вещи.

— Это вы так жалуетесь? Хотите, чтобы доктор вас пожалел?

Ухмылку я натянул самую мерзкую. Да, я провокатор и сукин сын. Сегодня и далее в нашей программе.

— Новые приёмчики освоили? — кривит рот Снейп. — Поздравляю.

— Спасибо. Всё для любимого клиента.

Я буквально цвету улыбкой. Я его выведу на чистую воду. Я своего добьюсь.

***

Наша следующая встреча проходит совершенно по-новому.

— Я думал, мистер Поттер, над вашей идеей, что болтовня о посторонних вещах может решить мои проблемы на работе, — говорит он мне снисходительным тоном человека, объясняющего дошкольнику, почему идёт дождь. — Я полагаю, эта идея бессмысленна.

— Вы делаете выводы, ещё не поставив эксперимент. Это не очень-то честно, не находите?

Снейп предсказуемо хмурится.

— Вам хотелось бы, мистер Поттер, чтобы я позволил вам копаться в моей жизни, рассматривая меня, как букашку под микроскопом? Мне это не по нутру.

О, матерь божия! Северусу Снейпу не нравится, как устроена психотерапия. Он видит в ней средство унизить его достоинство.

Но я остаюсь спокоен. У меня есть небольшая идея. Очень тупая, но с хитрецами вроде Снейпа могут прокатывать именно тупые идеи.

— Вам нужно равенство? Вы считаете, что вы в уязвимом положении? Хорошо же. Предлагаю сделку: откровенность за откровенность. Одно признание с меня, одно с вас. Играть честно. Если я рассказываю о сокровенном, то признания в ответ, что вы любите варёный шпинат, мне не подойдут. Такое не засчитывается. Ну как, рискнёте?

— Варёный шпинат. Придумаете же гадость! — ворчит Снейп и неожиданно протягивает мне ладонь для рукопожатия.

***

Я невероятно собой горжусь. Я смог. У меня получилось. Северус Снейп из Восковой Скульптуры на наших сессиях превращается в живого человека. В его голосе появляются живые интонации, глаза блестят, а жесты естественны. Порой я просто любуюсь им, и если во мне разовьётся комплекс Пигмалиона, то виноват будет он, только он.
Выбрав для наших встреч форму своеобразной игры, я угадал: Северусу Снейпу трудно удержаться от того, чтобы не поднять брошенную перчатку, и за каждую мою откровенную историю о себе он считает себя обязанным расплатиться не менее откровенной. Его достоинством оказалось то, что он — честный игрок. Мы обменялись уже несколькими рассказами о детстве и родительской семье, парой воспоминаний о неудачах в работе и учёбе. Потом я рискнул заговорить о любовных отношениях. Мой рассказ о том, как я в старших классах пытался ухаживать за первой красавицей школы, заставил его хохотать.

— Какое счастье, что с парнями можно обойтись без всей этой ерунды, — объявил он, отсмеявшись, и замер, видимо, ожидая эффекта.

— Вам виднее, — ответил я и посмотрел на него честными-честными глазами.

Снейп помолчал, а потом осторожным тоном спросил:

— Вас не смущает моё признание?

— Это было немного неожиданно, — согласился я. — То есть я его не ожидал. Тем не менее — я не смущён. Человека моей профессии трудно чем-то смутить, я вас уверяю.

Снейп не был бы Снейпом, если бы в ответ не высмеял мою самоуверенность, но, кажется, он всё же вздохнул с облегчением, хоть и не признался бы в этом ни за какие коврижки.
***

— Мой первый партнёр... Он был моим ровесником. Нам и лет-то было... У нас даже не было секса в настоящем смысле, какой там секс у сопляков, мы ручками баловались... целовались. Рем любил целоваться.

Сегодня Северус откровенен как никогда, а я осторожен вдвойне, стараясь не потревожить его настроения.

— Его звали Рем, — повторяю я, заполняя паузу и помогая Северусу двигать свой рассказ дальше.

— Ремус Люпин, — усмехается Северус чему-то своему (может быть, я узнаю, чему именно) и продолжает:
— Я видел его несколько лет назад, мы даже пропустили по кружке пива в пабе. Он мне сказал, что я всё тот же, а у меня язык не повернулся ответить подобным комплиментом. Он так постарел, потускнел, обрюзг, совсем ничего от него не осталось... Показывал мне зачем-то фотографии: он женат, у него сын, дочь. Можно подумать, мне это интересно... Так странно было: я и Рем — в пабе. На меня там глазели, очень уж я из толпы выбивался, может, и до драки бы дошло, если бы я был один, без Рема. Он там свой, так что быстро всех дебоширов заткнул.

Пауза — и снова усмешка, и продолжение:

— Он меня, можно сказать, защитил. Это смешно...

Его тон явно говорит о том, что смешного в истории мало, но я уточняю:

— Почему смешно?

— Так это было уже не нужно, — отстранённым голосом отвечает Северус, и улыбка снова кривит его губы. — Поздно...

— Рем должен был защитить вас раньше?

Северус наклоняет голову.

— Так глупо... Это было больше тридцати лет назад. Вы даже ещё не родились. А я до сих пор помню свою обиду и до сих пор не прощаю, хотя уже понимаю, что ожидал от Рема невозможного. Он не был бойцом.
Я даю понять, что внимательно слушаю, и Снейп продолжает свой рассказ:

— Мы вместе учились в закрытой школе, представляете себе, что это? Нам тогда наша жизнь казалась обыденной, а теперь, оглядываясь назад, я думаю, что это самое поганое место, где я побывал. Помесь тюрьмы с сумасшедшим домом, никакого уважения к личному пространству, тупая муштра, беспричинные драки, оскорбления слабых, подчинение сильным, нездоровая конкуренция, возведённая в принцип... Я ненавидел это место, его правила и его обитателей. Почти всех.

— Кроме Рема?

— Его я тоже потом ненавидел...

Северус переводит дыхание.

— Рему там тоже не сильно нравилось, но у него был смиренный, бесконфликтный характер и ещё — он часто болел, чуть не каждый месяц умудрялся с чем-нибудь свалиться. У нас больничный изолятор так и назывался: личный кабинет профессора Люпина. Профессором его звали, потому что он был ботаник, такой, знаете, примерный, добросовестный и совершенно бесхребетный, задания постоянно писал за своих дружков, а они только ржали, подонки...

Я был здоров, как мустанг, а Рему страшно завидовал, он ведь то и дело отлёживается в гордом одиночестве, пока я торчал в компании агрессивных бандерлогов, с которыми не о чем говорить, потому что дурак на дураке... Видимо, тогда у меня и зародился интерес к медицине — я учился симулировать. Читал медицинский справочник, зубрил симптомы и пытался их убедительно изображать. Не знаю, действительно ли у меня так классно получалось, или старушка Помфри просто оставляла меня в лазарете из жалости.

Он сам первый ко мне подошёл. Я же не знал, что он не спит, просто хотел снять напряжение, вы же меня понимаете, все подростки это делают... Когда он вдруг подобрался и на ухо мне шепнул: «Давай я...» Я даже ударить его не успел, а потом мне его бить перехотелось, мне... были приятны его прикосновения... Да зачем я вру, у меня до этого ни разу в жизни такого кайфа не было...

Северус возвращается из своих воспоминаний ко мне с вопросом, который он стремится задать безразличным тоном:

— Вам меня не противно слушать?

— Нет, — отвечаю я и поясняю, видя его недоверие. — Вы же сами говорите, что все подростки это делают. Это правда. Я тоже был подростком и тоже исследовал свою сексуальность.

— Вы так почтительно об этом говорите, можно подумать, мы с Ремом на пару писали докторскую...

Я не хочу допустить засмеивания этого разговора, не сейчас, и храню крайне серьёзный вид и тон.

— Северус, не сочтите, что я шучу или насмехаюсь... я хочу сказать вам, что я в самом деле об этом думаю. По-моему, понять себя, определить себя в такой важной сфере, как секс, разобраться, что тебе нравится, что подходит и что — нет, узнать, что доставляет тебе радость — вещь в жизни не менее важная, чем написание диссертации. Диссертаций много, а тело у нас одно, и уже поэтому достойно уважения.

— Где вы были, бесценный доктор, со своей проповедью, когда мои одноклассники дружно травили меня за то, что я... исследовал свою сексуальность.

В голосе Снейпа звучит такой искренний упрёк, что я решаю вернуть его к реальности:

— Я тогда ещё не родился. Простите меня.

Северус замолкает, а я готов откусить свой не к месту резвый язык. Наконец, я решаюсь на вопрос-предложение:

— Расскажете дальше?

Снейп оттаивает и продолжает свою повесть:

— Особо нечего рассказывать. Я зациклился на Реме, у меня смысл жизни сузился до наших встреч, когда мы ласкали друг друга... я даже не знаю, сколько в наших встречах было сексуального желания, а сколько — голода недолюбленного ребёнка. Возможно, то же чувствовал и он.

Он ведь мне даже не нравился в сексуальном плане, мне нравились звёзды класса, два таких приятеля-заводилы. Первый был фантастически красивый парень, такой — аж глазам больно. А второй вроде обычный, но... я бы назвал это сексапильностью. Он был настоящей сволочью, но невероятно соблазнительной сволочью. Я с ними был на ножах, мы строили друг другу пакости, но втихаря я ими любовался. Скажете, странно быть влюблённым в двоих? Но я не был влюблён. Я их хотел. Я ими восхищался. Их телами. Как люди они мне были отвратительны, но это не мешало мне закрывать глаза и представлять кого-нибудь из них, пока Рем делал мне приятно.

— А потом... нас застукали, и они... они, в общем, не хотели лишаться такого полезного парня, как Рем, поэтому представили всё так, будто я его заставил. И они... Я... — Северус замолкает, долго и неподвижно глядя перед собой, еле дыша, не решаясь продолжить. Наконец он делает шумный вдох и с надеждой смотрит на меня:

— Можно, я не буду рассказывать, что они... я не могу... просто не могу... — Северус закрывает лицо руками, шумно дышит себе в ладони и, получив от меня подтверждение, что я приму его рассказ, как бы он ни был неполон, продолжает: — А Рем... Он просто стоял рядом и смотрел. Он ни слова не сказал в мою защиту, пальцем не шевельнул, чтобы мне помочь. Просто стоял и смотрел... — Он снова молчит, пытаясь выровнять дыхание, и рассказывает уже спокойнее:

— Я после этого сбегал из школы. Меня искали с полицией, вернули отцу, а отец был скор на расправу, поэтому в школу я всё-таки вернулся, как только зажила спина.

С Ремом мы больше не сказали друг другу ни слова. Тем более мне объявили бойкот, и Рем всё равно бы не осмелился его нарушить. Он просто смотрел на меня иногда, когда думал, что никто этого не замечает. Смотрел и молчал.

***

Снился мне Ремус Люпин.

Рассевшийся в моём кабинете на кресле, он был похож на комок остывшей овсянки: обрюзгло-толстый, с круглым лицом, бесцветными русыми волосами и мутными глазами за большими очками; над его верхней губой противно топорщились бесцветные же усы.

На коленях Люпина сидел Северус Снейп. У нас шла сессия, и Люпин на ней был совершенно лишний.
Я игнорировал незваного гостя сколько мог, потому что моим клиентом был не он, а Снейп. Потом я пытался намекнуть Люпину, что его присутствие нежелательно, но Ремус Люпин из моего сна был редкостным болваном. Что бы я ни делал, он не двигался с места, лишь явственнее лапал моего клиента и самодовольно, масляно улыбался сквозь свои мерзкие моржовьи усы.

Я вспомнил наконец ценность прямых посланий и сурово сказал ему:

— Мистер Люпин, вас здесь быть не должно! Это сессия мистера Снейпа! Ваше присутствие нарушает границы терапии!

Люпин из сна улыбнулся ещё довольнее и парировал:

— Мне можно, я — его школьная любовь.

И зашептал Снейпу в ухо:

— Правда, Севви? Покажи ему...

Следующее, что я увидел, это толстые потные пальцы Люпина на члене моего клиента. Северус Снейп по-прежнему сидел на коленях Люпина, только откинувшись ему на плечо, а рука «школьной любви» скользила по члену вверх и вниз, заставляя Северуса выгибаться, двигать бёдрами и стонать.
Проснувшись, я отчётливо осознал, что выражение «эротический кошмар» вовсе не является остроумной шуткой. Это остроумная правда.

Сон и вызванное им сильное возбуждение не стали для меня сколько-нибудь серьёзным открытием о себе. То, что другой мужчина может быть для меня сексуально привлекательным, я узнал ещё на втором курсе обучения, когда мы очень много занимались телесными практиками. Может и может — это не обязывает меня резко менять образ жизни, устоявшиеся ценности и взгляды. Тогда же, на втором курсе, я попробовал, как это для меня — с парнем в постели. Попробовал — и не оценил: странные, на грани тошноты, ощущения при проникновении, ласки слишком небрежные по сравнению с теми, что я привык получать в постели с женщиной, и какая-то отстранённая, холодная техничность моего партнёра. Словом, хлебнув нового опыта и поставив галочку в воображаемом органайзере, я решил, что оно того не стоит, и нелёгкая судьба британского гея не для меня.

Что же касается сна... нет, ни к Аластору, ни к Минерве я его не понесу. Шокировать клиента подобным, гм, самораскрытием тоже преждевременно. Работать со сном можно самостоятельно — именно так я и намерен поступить.

И — как завещал наш заокеанской коллега. Надо что-то сделать со своей личной жизнью или, на худой конец, с сексуальной неудовлетворённостью. Малышка Габриэль пусть и не вполне в моём вкусе, но наверняка не откажется встретиться снова.

***

— Да, Марси. Хорошо, хорошо. У меня всё готово! В понедельник с утра, не волнуйся. Целую! — Габриэль стёрла с лица приветливую улыбку, рефлекторно появившуюся при разговоре по телефону, и её лицо тут же приобрело сердитое выражение. Она отключила телефон, зло буркнув сквозь зубы: «Хренов педрила!»

— Эй, не смотри на меня так. Я примерно толерантна! — она засмеялась, пытаясь сгладить впечатление. — Если бы ты знал, с кем я работаю...

— Ты ещё не рассказывала, — ляпнул я. Габи явно хотела поделиться какой-то историей о своей работе и с удовольствием воспользовалась моей готовностью слушать. Хотя, если по уму, надо было бы уже свернуть эти посиделки в кафе и податься домой для более весёлого продолжения.

— Нет, я правда ничего не имею против геев. Но наш мистер Пробирка — это просто ужас!

— Кто-кто? — переспросил я, тут же живо представив себе мистера Пробирку стекляшкой в галстуке и очках.

— Начальник лаборатории... — пояснила Габриэль, сморщив носик. — О, говорят, он гений. Наверное, он сам и распускает про себя эти слухи, чтобы иметь возможность безнаказанно хамить окружающим. Он такой мерзкий!

— И ему нравятся мужчины.

Габи махнула рукой:

— Ему вообще никто не нравится, просто женщин он ненавидит немножко больше. Он достал буквально всех, но директор за него держится. Говорит, что Пробирка — суперспец и приносит компании прибыль большую, чем все мы, вместе взятые. Не знаю, так ли это, но, по-моему, дело просто в том, что директор с ним спит.

— Они не скрывают отношений? Я думал, в крупных корпорациях личные отношения на работе не приветствуются.

— Конечно, на людях они себя ведут прилично. Но, понимаешь, я же секретарь... так что от меня секретов быть не может, — хихикнула Габи своему каламбуру и продолжила: — Да это ни для кого и не секрет. Полгода назад сотрудники написали директору петицию с требованием как-то приструнить нашего гения. И знаешь, что он сделал? Послал Пробирку лечить мозги, к твоим коллегам. За счёт фирмы — я сама видела эти счета!

— И как лечение? Прошло успешно? — рассеянно спросил я, потому что история казалась мне знакомой всё больше и больше.

— Как сказать. Пробирка перестал так кидаться на людей, зато обиделся на директора и стал изводить его рассказами о своём враче. Какой он молодой, красивый и сексуальный. Расписывает, как доктор к нему неровно дышит. — Габи выразительно посмотрела на меня. — Не думай, я не подслушиваю, просто мне всё это слышно и так. И, знаешь, мне жалко нашего директора. Он приятный парень и не заслужил такого обращения. Он ведь искренне заботится об этом мерзавце, а получает в ответ вот такое... Другой бы его выставил, а директор тратит на него деньги и пытается угодить.

— Чужие отношения, — пожал я плечами. — Их трудно судить.

— Да этот стервец теперь ещё и мстит, — фыркнула Габи. — Недавно фирма прекратила оплачивать счета за лечение, так он заявил, что ему понравилось, и ходит теперь к своему сексуальному доктору за собственный счёт. И, конечно, держит директора в курсе. У них каждый день скандалы теперь. Этому-то хоть бы что, он же кровь из людей пьёт на завтрак, обед и ужин, а я потом директора отпаиваю...
Имён я спрашивать не стал. Я спросил только название фирмы. Этого было достаточно, и я решил, что не буду думать об этом сейчас. У меня было положенное мне свидание, хорошенькая девушка и бутылка скотча. Что ещё нужно для того, чтобы забыть, что тебя просто используют для манипулирования своим любовником? В моей работе бывает и не такое, глупо расстраиваться.

***

Наши традиционные признания сегодня трудны для меня. Я зол и обижен, я чувствую себя обманутым, но для начала я решаю оставить свои чувства за скобками, ограничившись одной только констатацией истины:

— Северус, ваш работодатель не оплачивает вашу терапию. Уже давно. Вы платите за неё сами. Вы хотели скрыть это от меня, но я узнал и решил, что не буду умалчивать.

Он как подкошенный падает в кресло. Моё признание ошеломило его — я не ожидал такого, я жду, пока он сможет ответить, не дожидаюсь и осторожно спрашиваю:

— Северус? Что вы чувствуете?

Он закрывает лицо руками, боясь показаться, проговаривает глухо:

— Я жалок...

— Многие люди платят за свою терапию, это не делает их жалкими... — я немного обескуражен такой сильной реакцией клиента, а Северус, шумно вздохнув, разражается речью:

— А зачем бы я стал скрывать это от вас? Я притворялся, будто меня заставляют обстоятельства, а сам тайком оплачивал наши встречи... Платил за возможность видеть вас два раза в неделю. Платные свидания... я опустился уже и до такого...

— Северус, это называется «психотерапия»... — пытаюсь вернуть клиента к реальности я.

— Мне на черта не нужна ваша психотерапия! — рявкает он в полный голос и замолкает, чтобы продолжить тихо-тихо, словно выуживая каждую фразу откуда-то из самой глубины. — Я помешался на вас, Гарри. Я живу от встречи до встречи. Я не могу отказаться... и не вижу выхода. Если бы не этот психологический фарс, то такой, как вы, и пяти минут бы не потратил на такого, как я. Я хочу вас, я думаю о вас всё свободное время, представляю нас... вместе. Я схожу по вам с ума. Только молчите, я знаю, что вы можете сказать, я всё это читал, психоаналитические бредни, про эротический перенос, всё это чушь собачья. Я не настолько сумасшедший, не настолько фантазёр, чтобы воспылать страстью только потому, что так положено. Я... любил бы вас и безо всякого переноса. Для меня наши встречи — не психотерапия. Это прикрытие, повод, чтобы встречаться с вами. Что вы на это скажете? Выставите меня вон?

Он глядит на меня с настоящим вызовом, гордость не оставляет его даже в момент отчаянного признания. Мне даже на какой-то миг кажется, что он ждёт от меня хлёсткого «Убирайтесь!», чтобы не оставаться здесь, со мной, не оставаться таким открытым и уязвимым, каким он предстаёт передо мною сейчас, чтобы у него был законный повод сбежать, скрыться, никогда не возвращаться ко мне больше.
— Не молчите, доктор Поттер! — моя пауза слишком длинна, он едва выдерживает своё напряжение и желает любой развязки, лишь бы скорее. — Хотите вы, чтобы я выметался?

— Нет, — я замечаю, что не вполне владею голосом и мой ответ прозвучал слабо и неубедительно, и я поправился, продолжая громче и чётче: — Я не хочу, чтобы вы уходили...

Я не успеваю ещё договорить, как он бросается ко мне, словно большая кошка. Не прикоснувшись ко мне и кончиком пальца, он практически обездвиживает меня, занимая место на полу возле моих ног и вцепляясь в подлокотники кресла.

— После того, как я... признался, ради чего прихожу к вам... вы всё равно не будете возражать, чтобы я оставался? Я могу... у меня есть надежда... на что-то... иное?

Если пожирать глазами возможно, то Северус Снейп делает со мной именно это. Неприкрытое желание, неутолённая жажда так ясно отражаются в его лице, что я ощущаю в теле отклик — с досадой на его неуместность.

— Северус, не могли бы вы снова сесть в кресло, — я не пытаюсь даже придать своему тону бесстрастность, — мне неудобно, когда вы так близко...

Его лицо медленно меняется: он отводит взгляд, приподнимает бровь, а уголок рта знакомо кривится вниз...

— Я противен вам, — бормочет он с усмешкой, возвращаясь на недавно покинутое место. — Как я мог думать иначе...

— Я сказал, что мне неудобно, — я настойчиво выделяю голосом последнее слово, — я не говорил, что мне противно.

— Не играйте словами, Гарри... хотя... — он машет рукой, отворачиваясь от меня, но даже таком положении я вижу, что его глаза крепко зажмурены, — хотя не в моём положении указывать... Делайте со мной, что хотите... Сдаюсь на вашу милость...

Физически мой клиент, да, прежде всего Северус — мой клиент, сидит передо мной в кресле в неудобной и неловкой изломанной позе, но душевно — он тонким слоем размазан по полу и стенам кабинета, распылён на микрочастицы, почти уничтожен своим отчаянным признанием и страхом перед моим ответом.

Хорош же я буду "доктор", если не помогу ему собраться обратно.

Я осторожно зову его:

— Вы можете посмотреть на меня?

Он вздыхает и вздрагивает, чуть повернувшись ко мне, но по-прежнему не открывая глаз.
— Северус, посмотрите на меня.

Он открывает глаза и медленно поднимает на меня взгляд.

— Северус, я не могу принять ваше щедрое предложение. Я не могу делать с вами всё, что захочу. Мои действия в отношении вас ограничены Этическим Кодексом психотерапевта и моей профессиональной совестью. Я не стану участвовать в том, что может причинить вам ущерб, и всеми силами постараюсь удержать от этого вас. Я дал обещание. Я не могу его нарушить, как бы мне ни хотелось...

Северус, замерший и почти переставший дышать, делает осторожный вдох. Его губы вздрагивают, чуть раскрываясь, а глаза медленно движутся, блуждая по мне теплеющим взглядом.

— Вы так это сказали, Гарри... будьте осторожны... вы так это сказали, что я мог бы подумать, будто вы в самом деле можете... хотеть...

Я улавливаю инстинктивное желание сесть так, чтобы спровоцированная такой его горячей близостью эрекция была менее заметна — и не позволяю себе этого сделать. Клиентам я не врал и не буду. Взгляд Северуса всё равно уже направлен на мою ширинку.

Северус наклоняет тело ко мне, не вставая ещё со своего места, но приближаясь, насколько возможно:

— А может... всё-таки не стоит так строго относиться к вашему кодексу... я... не стал бы жаловаться... Гарри. Никто не узнает!

— Это невозможно, Северус. Мне жаль.

Сидеть так близко было трудно, и я поднимаюсь.

— Я живой человек, Северус. А вы привлекательный мужчина. В моей эрекции нет ничего удивительного. Она ни к чему нас не обязывает. За время работы у нас сложились достаточно близкие отношения. То, что на их фоне возникают сексуальные чувства... это типичная история для отношений между терапевтом и клиентом, и последовать сейчас за своими желаниями было бы ошибкой, потому что они значат вовсе не то, чем кажутся...

— Вы всё-таки свято верите в ваш ненаглядный трансфер...

— Это классика психотерапии, Северус. У меня нет причин сомневаться в том, что суть происходящего между нами заключена именно в нём.

Я не стал в этот раз спрашивать Северуса об отношениях с его директором — мистером Малфоем, как я помню. Признаться честно, я совершенно забыл о нём, захваченный тем, что происходило между нами.
***

Северус всё-таки рассказал мне. Я ведь профессионал. Я держался. Я выслушивал и более жуткие вещи в своей практике. Я стоял, как скала, как большая тёплая мягкая скала, к которой он мог прислониться, изливая свою боль и стыд. Я был с ним на повторении всего этого страшного пути. Я принимал и был рядом.

А теперь — дома, ночью. Теперь я вспоминаю его прерывающийся голос, волосы, брошенные так, чтобы скрыть лицо, вздрагивающие плечи — и плачу, как младенец, уже второй час и, простите меня, Фриц и Лаура, я ненавижу Сириуса Блэка. Я не знаю его и никогда не видел, но я ненавижу его так, что мог бы убить. Я хочу мести. Желаю, жажду её так, что эта жажда второй час сжимает судорогой моё горло.
Я не должен бы так вовлекаться — это первый шаг на пути к профессиональному выгоранию, знаю, но сейчас я ничего не могу с этим поделать, кроме того, чтобы проживать все эти чувства — честно, не пряча их от самого себя.

За него. За Северуса. За моего... моего клиента...

Кого я обманываю. Северус — всего лишь клиент, он не может значить для меня так много, а следовательно... Следовательно, я сам незаметно для себя оказался затянут в воронку контртрансфера, и все мои переживания, вот уже полночи выворачивающие меня наизнанку, не имеют к нему отношения. Довольно распускаться. Завтра с утра я наберу Минерву и попрошусь к ней вне графика. И пусть она ругает меня.

***

Приняв решение прийти и вывалить на моего терапевта все свои запретные чувства к моему клиенту, я чувствую себя легче и словно получаю дозволение думать и дальше о Северусе. Думать не так, как прилично порядочному профессионалу. Борьба с собой — самая бессмысленная вещь на свете, мне нужно просто пережить это. Дать моему желанию свободу, так, чтобы оно не затопило меня полностью, чтобы оно не вынудило меня изменить профессиональным принципам и навредить моему клиенту.

Да, и Аластор, и Минерва не раз повторяли мне, что я «жалельщик» и спасатель. (А покажите мне, кто не спасатель в нашей профессии? Я хочу посмотреть на это чудо!) Что другому человеку нетрудно пролезть в моё сердце, выставляя себя бедненькой жертвой и играя на моём сочувствии. Но моя неадекватная сострадательность раньше не будила во мне сексуального желания. Жертва никогда не казалась мне привлекательной. Я увлекался сильными, яркими, самостоятельными девушками, которых и в голову не пришло бы жалеть.

Но Северус. С ним всё иначе.

Северус, понятно, не девушка.

И, конечно, далеко не единственный мужчина, которого я видел таким. Раненым, испуганным, замирающим от стыда, открывающим мне самую глубоко захороненную свою боль. У меня было много клиентов, заслуживающих сострадания не меньше, чем он. Но только его уязвимость заставила меня плавиться от желания, борясь с собой из последних уже сил.

Сейчас, когда его нет рядом, я могу, я делаю это... фантазия — это всего лишь фантазия, и я просто позволяю ей быть. Я представляю, будто во время той нашей встречи я не сказал ему «нет». Он снова сидит на полу у моих ног, в его глазах я снова вижу то желание и мольбу, я обнимаю его и притягиваю к себе. Наши губы встречаются, я чувствую кожей его шершавую щёку, наши поцелуи легки и нежны поначалу, а его рука опускается на мой член, сначала сквозь одежду, а потом он расстёгивает пуговицы на моих брюках и достаёт его, уже полностью вставший. Северус устраивается у меня между ног, его губы смыкаются на головке, он смотрит мне в глаза, а потом наклоняет лицо и берёт в рот на всю длину. Он сосёт мой член, и это заводит его самого, ему нравится, он стонет, я запускаю руки в его волосы, легко направляя движения, рукой он ласкает мне яички и не останавливается, даже когда я кончаю, и я кончаю ему в горло, долго, сладко, как никогда...

Как я буду смотреть в глаза моему клиенту после того, как я мастурбировал и кончил, фантазируя об оральном сексе с ним — вопрос будущего.

Но стоит ли продолжать наше сотрудничество, и не будет ли честнее признать, что Северусу нужен другой терапевт, а я не справился со своей работой?
***

В следующую нашу встречу Северус тих, очень тих. Он рассеянно припоминает что-то о Малфое и рассердивших его «кретинах» из отдела проверки качества. Его рассказ бессвязен, неинтересен ему самому, и он в конце концов обрывает его, сбившись и устав. Он беспокоен и тревожно, украдкой поглядывает на меня — но по большей части он разглядывает «любимый» участок ковра. Я решаю, что нужен ему, и осторожно напоминаю:

— Северус, на прошлой нашей встрече вы рассказали мне очень тяжёлые вещи. Я хочу знать, как вы себя чувствуете после этого. Вы говорили, что я единственный, кому вы доверили эту историю...

— Я не хотел бы ещё и сегодня вспоминать это, — останавливает меня Северус, снова молчит и добавляет:

— Я должен быть вам противен теперь...

— Как вы узнали, что должны быть противны мне? — я задаю этот вопрос, нервно хмыкая про себя. «Противен». Несколько неточное определение для человека, фантазии о сексе с которым подарили мне не один оргазм за то время, что мы не виделись.

— После того, что они... сделали со мной... нельзя остаться человеком в глазах того, кто знает о тебе такое... — формулирует Северус медленно, и заметно, до чего нелегко даются ему эти слова, вызывающие во мне мгновенный протест.

— Это не так! — горячо возражаю я. — Пожалуйста, услышьте меня. Вы в юности стали жертвой насилия. Вся вина за это лежит на ваших обидчиках. Это они — нелюди в моих глазах. Моё отношение к вам не стало хуже. Наоборот, я больше ценю и уважаю вас, потому что вы проявили мужество, сумев рассказать мне о том, что вас мучило. Я знаю, как нелегки подобные признания. Вы смелый и достойный человек.
Северус пожимает плечами в ответ:

— Вы всё это говорите, потому что вас так научили. Потому что так говорить правильно. Но в глубине души вы знаете, что я прав. Вы не будете относиться ко мне так же, как раньше.

— Вы не верите мне, вы словно хотите меня убедить, что вам лучше знать, что именно я должен чувствовать. Вам так важно, чтобы я вас презирал? Вам нужно, чтобы я перестал чувствовать к вам уважение? Вы этого действительно хотите?

— Это лучше, чем ваше профессиональное равнодушие.

Боже мой, какое несправедливое обвинение. В моём отношении к Северусу что профессионализм, что равнодушие стремительно катятся к нулю, нет, к отрицательной величине.

— Вы полагаете, я равнодушен. Может, лучше спросить меня, что я чувствую по поводу вашей истории? Вам интересно?

— Да, — коротко говорит он.

Северус поднимает на меня глаза, а я отвечаю, глядя в их тёмную глубину.

— Я чувствую боль, ненависть и бессилие. Боль за то, что вам пришлось вынести. Ненависть к тем, кто причинил вам вред. Бессилие, потому что я не могу изменить вашего прошлого, несмотря на всё моё желание.

Ещё я чувствую, глядя в его глаза, что эффект моих утренних упражнений в душе уже сходит на нет, а кровь предательски приливает в область паха. Однако это я не упоминаю в своей речи — право же, не стоит вывалить на клиента сразу всё. Только то, что считаешь уместным и полезным в процессе терапии — такова суть селективного самораскрытия, как объясняли нам на учёбе.

Что делать со стояком и навязчивым желанием хотя бы кончиками пальцев прикоснуться к своему клиенту, как-то не оговаривалось.

***

Я трус, обманщик и полный ноль как профессионал. Я ходил к Минерве, нёс целый час какой-то бред, но так и не решился рассказать ей о том, как я хочу своего клиента.

***

Я тону в океане по имени Северус.

Мне стоило обратиться за помощью — к Минерве ли, к Аластору ли — стоило давно. Но я боюсь. Боюсь, что после того как я поработаю с ними, мне останется только признать, что я кончился как профессионал и использую клиента в своих целях. Что я продолжаю эту имитацию терапии, чтобы видеться с ним. Что я обманываю свою совесть и своё профессиональное чутьё, ведь они давно уже не то чтобы подсказывают, они громко орут мне в оба уха, что терапия Северуса Снейпа для меня — далёкое прошлое, и я не должен снова и снова закрывать на это глаза. И когда я это признаю, мне придётся его отпустить — а на это у меня не хватает силы воли. Я откладываю этот разговор неделя за неделей, каждый раз обманывая себя отговоркой «в следующий раз — точно!».

Мы теперь обнимаемся. Я придумал невинный способ объятий, без риска соприкосновения слишком уж заинтересованными частями тела: сидя на том самом диване.

Мы всё ещё старательно делаем друг для друга вид, что всё, происходящее между нами, пусть и со скрипом, но проходит в рамки терапии. Лишь в последний раз Северус прошептал мне:

— Это пытка, Гарри.

— Ты можешь прекратить это. Просто перестань приходить, — наивно ответил я, услышав в ответ предсказуемое:

— Не могу.

Иногда я думаю, что если мы в самом деле позволим себе всё то, чего нам так категорически нельзя, то ничего не изменится.

Разве что у Комитета по этике появится железный довод, чтобы вышвырнуть меня из профессии, чего я в действительности и заслуживаю.
***

Габриэль была настойчива, приглашая меня на эту модную выставку, кроме того, я не нашёл повод для отказа. Я бродил среди странных авангардных конструкций какого-то модного художника по галерее Тейт Модерн, слушая щебетание Габи и думая, что эта милая девушка заслуживает лучшего спутника, нежели изовравшийся душевед, который вдобавок больше её не хочет, хоть и регулярно пытается имитировать повадки приличного бойфренда.

Когда я вывернул из очередного поворота непонятной конструкции, призванной изображать собой глубинный смысл чего-то актуального, моё сердце замерло и похолодело, и современное искусство было, конечно же, ни при чём.

Северус стоял спиной ко мне, но я узнал его всё равно — слишком пристально изучал я его фигуру в последние полгода. Северус был не один. Под руку его держал красивый высокий мужчина в кремовом костюме.

Мистер Малфой. Нет, я не выслеживал Северуса, но как выглядит его работодатель и, по свидетельствам Габи, любовник, я полюбопытствовал и теперь узнал его без труда.

Они вдвоём разглядывали очередной шедевр знаменитости, наклоняя друг к другу головы и, видимо, делясь впечатлениями.

Даже странно, почему я отказался от того, чтобы предположить что-то подобное. Это я нырнул в наши неправильные, преступные — со стороны моей — отношения, как в омут, это для меня смысл жизни сосредоточился на двух днях недели — вторнике и пятнице, это я бредил Северусом, и даже мысли о том, что на его месте может быть какой-то другой мужчина, не появлялось в моей голове. То, что у Северуса всё может быть не так, и, выходя из моего кабинета, он живёт своей привычной жизнью, я не думал. Просто не думал.

Первым моим желанием было подойти и впечатать мистера Малфоя породистой физиономией в шедевр, вторым — унести отсюда ноги. Я ухватил за руку так кстати догнавшую меня Габриэль и предложил ей пойти в другой конец зала, рассмотреть «во-о-он ту штуковину», которая издалека выглядела, как гибрид свалки и паутины. Экспонат оказался каким-то странным подобием лабиринта, рассматривать который можно было и снаружи, и изнутри, и я бродил, изображая интерес, среди этих сумасбродных извивов, думая, как бы деликатней предложить Габриэль убраться отсюда. А потом моя спина встретилась с чем-то мягким.

— Простите, — я обернулся, чтобы увидеть, на кого я так неловко налетел.

— Аккуратнее, молодой человек, — подарил мне великолепную снисходительную улыбку мистер Малфой.

Но я уже смотрел мимо него, за его спину, на Северуса, который тоже на секунду замер, а потом шагнул ко мне:

— Гарри...

— Северус, познакомишь нас? — заполнил неловкую паузу Малфой. Я не хотел знакомиться с любовником Северуса, я не хотел быть здесь вовсе, а потом ещё услышал бодрый голос Габриэль:

— О, добрый день, Люциус! Снейп, рада вас видеть!

Я понял, что это для меня уже слишком:

— Габриэль, извини, я... я больше не могу смотреть с тобой выставку. Мне... срочно нужно уйти. Прости, правда, глупо получилось... — я резко развернулся и бросился в настоящее бегство. Находиться в одном помещении с Люциусом Малфоем, человеком, у которого есть то, чего никогда не будет у меня, стало выше моих сил.

Я добрался домой инстинктивно, мне хотелось просто забиться в свою нору и никого не видеть, я не помнил своего пути и шёл, словно слепой, но у дверей моей квартиры уже стоял Северус.

— Я надеялся, что ты домой пойдёшь.

— Как ты так быстро узнал, где я живу? Сказала Габриэль? — на самом деле мне было всё равно, хоть бы и Габриэль, я хотел сказать совсем другое...

— Я сам давно знаю. Это как раз просто. Пустишь?

— Зачем? — спрашиваю я, всё-таки пропуская его к себе.

— Гарри... — Северус берёт меня за руку, я вырываю её и отступаю вглубь коридора:

— Северус, зачем ты пришёл? Я был готов променять всё, что у меня есть, на то, чтобы быть с тобой. А ты? Чего тебе не хватало? Острых ощущений? Приключений?

— Приключений? — он широко распахивает глаза:

— Да. Мне не хватало в жизни приключений. Хочешь знать, как давно я нашёл, где ты живёшь? Четыре месяца назад, Гарри. Напротив окон твоей квартиры есть маленькое кафе. Я приходил почти каждый вечер и ждал, ждал тебя, когда ты пройдёшь мимо и зайдёшь в дом. А потом я смотрел, как в твоих окнах загорается свет, и понимал, что живу. Мне не хватало острого ощущения, что я живу, если тебя нет рядом.

— А Малфой? — еле выговариваю я ненавистное имя, готовый к любым объяснениям и оправданиям, самым невероятным, в которые я поверю, потому что...

— А мисс Делакур? — копирует мой вопрос Северус, приближаясь ко мне. Моё сердце бьётся где-то в горле, когда я чувствую его дыхание на своём лице. — Разве это имеет значение?

— Северус, это неправильно, — лепечу я, его признания, его близость лишают меня рассудка. — Я не справился со своей работой, мы должны это прекратить...

— Я думал, для тебя это не просто работа... — он так близко, что мне приходится оттолкнуть его:

— А должна быть просто! Господи, Северус, что мы творили с тобой последние месяцы! Что я сам творил! Я должен был давно сказать тебе честно, что не могу больше работать с тобой, что я профнепригоден, что только врежу тебе, притворяясь твоим доктором! А на самом деле я...

— Гарри, не надо. Я знаю все ваши дурацкие правила. Я всё это прочитал, хоть и не согласен. Про сексуальное использование, про твой любимый чёртов эротический перенос. Ты не использовал меня. Поверь мне, я бы почувствовал. Ты не использовал, ты помогал мне. Ты помогал, даже когда я изо всех сил мешал тебе делать это. А я мешал поначалу, я помню. Я был зол. Я нарочно выбрал из всех предложенных специалистов самого молодого и симпатичного. Чтобы позлить Люциуса, чтобы... понимаешь, на тебя было просто приятно поглазеть. Тебя забавно было дразнить. А потом... я разглядел тебя. А потом понял, что без тебя больше не смогу.

Он говорит это, стоя так близко, что его волосы касаются моего лица, а отстраниться мне некуда, мир начинает уходить из под ног, и как я нахожу слова для ответа — я не понимаю:

— Сможешь, Северус.

Мой голос звучит где-то вдалеке от меня самого.

— Тебе нужен другой терапевт. Я дам рекомендации, если хочешь. А теперь, пожалуйста, уходи.
Он отстраняется и даже отходит, чтобы потом резко подлететь ко мне, он хватает меня, прижимает к себе, так сильно, что мы едва не теряем равновесие, он целует меня, я целую его, запуская руку в его волосы — так, как всегда мечтал, а потом мы всё равно не выдерживаем, вертикальная плоскость предаёт нас, мы летим на пол и перекатываемся, хватаем, гладим, прижимаем, целуем, трёмся друг о друга, и припадок этот кончается — не у меня, у него, когда он резко отрывается от меня, садится рядом, скорчившись, закрыв руками голову.

— Прости.

Если бы он не остановился, я не смог бы этого сделать.

— Я не имею права так подставлять тебя.

Северус встаёт, поправляет одежду, я поднимаюсь по его примеру.

— Я уйду сейчас, — говорит он тихо. — Мы ведь встретимся во вторник. Как всегда?

Я знаю, что это будет последняя наша встреча.
***

Он уходит. Он правда уходит.

Мне кажется, что у меня внутри рвётся сразу всё.

Он говорит со мной тихо, вполголоса. Он говорит тонко подобранные, правильные слова. Как он благодарен мне. Как я помог ему.

Даже зовёт меня «доктор Поттер».

Он, клиент, ведёт видимость сессии, рассказывая мне, каких ценных результатов нам удалось вместе достичь и какими новыми красками заиграла его жизнь благодаря работе со мной, пока я рефлекторно дёргаюсь, неубедительно изображая непонятно что, купаясь в своём отчаянном, растянутом на остаток отведённого нам часа «не-е-ет!»

Последняя, приличествующая случаю фраза, окончание сессии — и он поднимается, направляясь к двери. Всё. Это всё.

Я вязну в последних наших общих секундах, как муха в янтарной смоле — я хочу застыть в них навечно.

— Северус!

Как я настиг его в дверях, я не понял и сам.

И что я собрался сказать ему? «Я люблю тебя»? «Не уходи»? «Я не могу потерять тебя»?

Он оборачивается ко мне слишком быстро, подаётся навстречу.

Я не должен.

— Гарри? — его голос сел от волнения, он чуть хрипловат. Впитываю, вбираю в себя, проживаю всем телом нашу последнюю близость.

— Северус, обещай. Если тебя снова что-то будет тревожить... Если ты будешь нуждаться в поддержке... Ты вспомнишь обо мне. Для тебя я всегда найду время.

Великий боже, что я несу... Я сбиваюсь и краснею, я не могу заставить себя поднять глаза...
— Найдёте время? — переспрашивает Северус, его голос наполнен нежностью, от которой хочется выть, закопавшись лицом на его груди. — Если меня снова будет что-то тревожить... я никогда не обращусь к вам, доктор Поттер. Пациентом вашим я больше не стану.

Самые страшные некогда для меня слова заставляют моё дыхание замереть. Я наконец нахожу в себе силы взглянуть в его лицо. Он качает головой, а его пальцы тянутся к воротнику моей рубашки, касаясь его только слегка — условно позволительное прикосновение, словно не было того субботнего сумасшествия на двоих в моей прихожей.

— Кем угодно. Я стану для вас кем захотите, доктор Поттер. Только не пациентом.

Он наклоняется к моим губам, шепча:

— Я не хочу испортить твою карьеру... Скажи, сколько времени я должен подождать, чтобы тебя не обвинили в сексуальном использовании? Год, два, три? Только скажи. Я буду ждать сколько нужно. Я умею это лучше всех...

Он ласкает меня, думая, что воздерживается от ласки — я ощущаю его дыхание на своих губах, его пальцы касаются кончиков моих волос, а его взгляд нежен и при этом откровенен так, будто я уже тысячу раз нарушил с ним мою треклятую профессиональную этику. Я не могу, не хочу его остановить.
— Полгода, — тоже шёпотом объявляю я приговор, даже не пытаясь унять охватившую моё тело дрожь. — Минерва считает, что за полгода трансфер растает, и останется только настоящее. Но... мы не должны видеться, даже в неформальной обстановке, это... не пойдёт в счёт...

— Полгода, — повторяет он, едва прикасаясь своими губами к моим, положив ладони на стену, боясь дотронуться до меня слишком откровенно, а я сгораю в его фантомных объятиях.

— Я ожидал худшего, — просто произносит он.

Что может быть хуже растворившегося трансфера, после чего я навсегда потеряю его — как будто сейчас он у меня есть, ха! — потеряю и саму иллюзию того, что он может быть со мной, любить меня. Я заглядываю ему в глаза и догадываюсь, что он думает примерно о том же, глупый мой мистер Снейп, он боится, что я не выдержу эти полгода, что найду себе кого-то помоложе и поинтереснее, что я забуду...

— Я буду тебе писать, — обещает он. — Можно? Это ведь можно?

Я сглатываю, кивая. Сколько он продержится на переписке? Пару месяцев, может быть. Потом решит, что его вечера проходят слишком уж однообразно и позволит себе небольшую прогулку с Люциусом — ничего такого, просто немного выпить и пообщаться по старой дружбе... Да, поначалу именно так и будет, а потом... не уходи, господи, только не уходи...

— Доктор Поттер, — неожиданно ясным голосом говорит он, чуть отстраняясь, — покиньте свои фантазии. Меня там нет.

Вот так. Он цитирует мне мои же кретинские фразы... подловил меня на мой собственный трюк... Он улыбается — сквозь грусть и боль, но улыбается, и я рефлекторно отзеркаливаю его мимику — а может, я чувствую то же самое, растворяясь и растекаясь в его-моих-его эмоциях, плавно и неотвратимо.

— Я здесь. И я... хочу, чтобы вы меня обняли. Можно?

Я делаю только маленьких шажок навстречу — и падаю к нему, в него, как в пропасть, наши объятия внешне похожи на самые обычные — и так непохожи. Я впитываю его прикосновение, его тепло и пульс, переходящие в жар и трепет, наши общие, одни на двоих, и из последних оставшихся сил и совести выдыхаю в ухо:

— Северус, мы должны прекратить... это уже совсем... не терапия.

Он прижимается лицом к моим волосам, и я слышу через прерывистые выдохи слова, которые я явно читал уже где-то:

— Почему же нет... Разве тебя не учили? Психология как наука имеет свои пределы... и как логическим следствием теологии является мистицизм... так конечным следствием... психологии... является...

Он отстраняется, и я по губам его читаю конец цитаты, который сам и говорю вслух:

— ...любовь.

Мы молчим.

— Я выдержу эти полгода, — обещает он, глядя на меня во все глаза, — я не изменюсь. Ты уже однажды поверил в меня. Поверь ещё раз. Пожалуйста.

Чего же проще, сказать сейчас, что я ему верю? Но я не должен обманывать: я не верю, я лишь хочу ему верить, и мне страшно это сделать. Так я и отвечаю ему, перемежая слова вздохами, задерживая дыхание, понимая, что давлю наступающие слёзы, но не имея мужества обнаружить их при нём...
— Я знаю, — отвечает Северус на мои прерывистые уверения, что я хочу, очень хочу верить ему, но боюсь... боюсь, как никогда ещё не боялся. — Я знаю, я тоже боюсь, Гарри, очень. Но мы должны рискнуть, ты ведь сам так всегда говорил.

Я киваю, я только киваю, не смея открыть рта, я припёрт к стене и побеждён собственным оружием, которое выронил из рук — и слава богу, что Северус... что мой Северус научился им пользоваться.

— Я люблю тебя, — тихо говорит он, наклонившись ко мне, коснувшись прядями волос моей щеки, и оставляет меня, не прощаясь.

Я хочу в это верить. Очень хочу.
Примечания:
В последней сцене Северус цитирует "Исскуство любви" Эриха Фромма.