Нью-Йорк, 1972-ой

Хочется встать пораньше, но он опять слышит только последний будильник. Эрик давно встал, его половина уже остыла. Скорее всего, он и выключил сигналы. А ведь сегодня важный день. Он до восторга мил, когда спит, мне нравится смотреть наблюдать за ним в этот момент, а затем ещё десять минут за тем, как он ест мои блины. Думаю, Чарльз ни за что не поверит, что я тренировался неделю, чтобы сделать их в первый раз. И не поверит, что до него я вообще не отличался любовью к кулинарии или к музыке. Но, клянусь, нет ничего лучше, чем брать его под музыку. За окном мягко падает снег прямо на миниатюрные крыши соседних домов. На календаре — пятница 21 декабря, Ксавье всегда срывает листки по вечерам. После утренних процедур волнение только усиливается, мужчина тратит на галстук втрое больше времени и едва не надевает носки с разными ромбами. Важный день. Ему не нравится обилие вещей, особенно моих книг. Я старался быть аккуратным, но оказалось, что он чистоплотен за нас двоих. В коридоре вкусно пахнет выпечкой — Эрик приготовил блины. Их аромат Чарльз узнает где угодно. Ваниль и масло, хоть бы остался кленовый сироп. Он любит кино, обожает вторники, наверное, из-за меня. Я до сих пор удивляюсь, как он не заработал себе сахарный диабет, потому что ест сладкое каждый день. И не поправляется, что тоже странно. На стене у лестницы висят старые фотографии. Их первый дом. Юбилей Леншерра, на который приехала Эмма, они втроём улыбаются, сидя за маленьким круглым столиком. Надо бы ей позвонить. Вот Чарльз получил диплом, кстати, ему до сих пор не идёт мантия. Пара фото из Лондона. Вместе красят кухню. Эрик обнимает его на фоне новенького ресторана. Их ресторана! Даже не верится, что это было так давно. Он останавливается у последней рамки. Вырезка из газеты прошлого года. Они держатся за руки на фоне всеобщего радужного веселья. Оказывается, постарев, они стали более трогательными. Иногда мне хочется брать его лицо в ладони и высказывать все. Как я люблю его, как мне страшно, как я хочу проснуться через сто лет и увидеть его на соседней подушке. Не говорил. Слова были не нужны, потому что я знал: он чувствует то же. Важный день. Из кухни доносится шипение — Эрик моет ещё тёплую сковороду. Он снова в тёмной водолазке, с годами они идут ему ещё больше. Седина слегка блестит на висках. — Доброе утро, — профессор целует его в шею у линии волос. — Доброе, — он лишь слегка ведёт плечом, не отвлекаясь от занятия. — Полить блины сиропом? — Конечно! — От него пахнет мылом, Чарльз глубоко вдыхает у самой лопатки, прежде чем отстранится. Ксавье занимает место за столом, наливает себе чай, пока Леншерр готовит кофе. Волнение возвращается, Чарльз на секунду представляет, что он не согласится, и от этого потеют ладони. Голос в голове продолжает убеждать верить в лучший исход, но помогает мало. Маленький телевизор под потолком показывает новости, мужчина чуть прибавляет громкость в надежде чем-нибудь отвлечься. — Сегодня сенат Нидерландов одобрил законопроект о легализации однополых браков. Законопроект был поддержан в Палате Представителей — 109 голосов «за» и 33 «против» — говорила молодая дикторша с экрана. — Первые свадьбы состоятся весной следующего года. Задержка связана с решением некоторых бюрократических вопросов. Становится неловко, собственная оплошность вгоняет в краску. Эрик внимательно смотрит на него пару секунд, сдерживая улыбку, затем ставит тарелки на стол и садится напротив. — Думаю, июль нам подойдёт.