Хитиновый покров

Стук по металлической двери выдернул Мирона из поверхностного сна. — Подъем! — звучал громогласный голос сторожа снаружи. Снова три удара тяжёлой дубинкой по железу. Яркий утренний свет бил из крошечного окошка сквозь тонкие веки. Мирон поднял тяжёлую голову от стола и потёр сонные глаза. Парень нахмурился. Оказывается, уже под утро он уснул за столом во время успокаивающего рисования крошечных узоров в блокноте. Левую руку свело жгучей болью, в голове будто пульсировало крошечное сердце под самой крышкой черепной коробки, а глаза щипало и сушило от недосыпа. — Сука… — хрипло застонал он, поднимаясь с неудобной табуретки и ощущая боль в ушибленном колене и во всех мышцах, затёкших за несколько часов сна в отвратительной позе. Загрохотала и заскрипела, открываясь, дверь. — Миро-о-он, доброе утро! Как спалось? — послышался уже знакомый неприятно-слащавый голос. Мирон медленно повернулся к двери и окинул низкорослого человека неодобрительным раздражённым взглядом сверху. — Доктор Мальте-е-ер, — передразнивая врача и натягивая на лицо глупую недоброжелательную улыбку, не менее слащаво протянул парень и выпрямил чертовски ноющую спину, чтобы казаться ещё выше по сравнению со своим гостем. Психиатр нахмурился, неприятно затронутый колким жестом Мирона, но буквально тут же снова нацепил обаятельную улыбку. — Я вижу, у тебя хорошее настроение сегодня. Что ж, это замечательно. Пойдём со мной, у меня к тебе разговор. Доктор повернулся к дежурной медсестре. — Дай ему бинт, выглядит отвратительно, — пренебрежительно кивнул он на раненую, всю запачканную в запекшейся крови руку Мирона. — Что-нибудь ещё? — уточнила женщина, оглядывая четкий след от вошедших на половину своей длины зубов. — Нет, не нужно, бинта вполне хватит. И давай быстрее. Иди-иди, Мэри, сделай, как я сказал, — врач махнул рукой, отгоняя женщину, хотевшую было предложить хотя бы антисептик. Она смиренно кивнула и скрылась в какой-то небольшой темной комнате. Мальтер раздраженно постукивал пальцем по стене, пока полная медработница наспех перевязывала необработанную рану на руке Мирона, снова начинающую кровоточить. Завязав последний узел, она с сожалением покачала головой и отошла в сторону. — Идём, — нетерпеливо проворчал доктор и направился по длинному коридору. Стоило Федорову задержаться на пару секунд для того, чтобы внимательнее осмотреть свою многострадальную руку, как он тут же получил толчок дубинкой в спину. — Живее! Че раскорячился тут? — грубо буркнул ночной сторож, заставляя Мирона двигаться быстрее. Парень недовольно зашипел и зажал забинтованную рану рукой, надеясь умерить жгучую боль. Он проследовал за доктором Мальтером, шедшим по длинному зеленому коридору, освещённому лампами, убого торчащими из потолка каждые десять шагов. Молодой человек поморщился, оглядывая десятки обшарпанных железных дверей по обе стороны от себя. За одной из них через смотровое окошко блеснули большие глаза, тут же скрывшиеся после того, как Мирон заметил их обладателя — беловолосую девушку с бледной кожей. Парень сразу же уставился в пол, покрытый выбоинами и следами от крупных подошв, оставленными в процессе застывания бетона. Доктор Мальтер раздраженно оглянулся на него, поднимаясь вверх по лестнице и заходя в просторный кабинет. — Проходи, садись, — врач кивнул на обшарпанный металлический стул, стоящий напротив большого дубового стола. Мирон хмыкнул, окидывая взглядом столь нелепую композицию, но послушно сел на предложенное место. Доктор Мальтер же медленно опустился в мажорное кожаное кресло, еле втискивающееся между столом и стеной и вызывающее у Федорова усмешку отвращения. Стол и кресло были дороже всей больницы вместе взятой, и Мирон мысленно скривился. «Эти крысы тратят все деньги, выделенные на содержание пациентов, на собственный комфорт. Недурственная наглость», — презрительно отметил он про себя. — Итак, Мирон… Скажи мне, как ты думаешь, что с тобой? Парень помолчал, окидывая врача неприязненным взглядом. — Маниакально-депрессивный психоз. Я бы сказал, что сейчас он проходит через маниакальную фазу, — отчеканил он, с вызовом смотря прямо в глаза своему психиатру. Мальтер цокнул языком. — Хорошо, я понимаю, что ты разбираешься в… — он запнулся, как только дверь за сторожем закрылась. Выражение лица врача тут же изменилось. — Ты ходишь по тонкому лезвию, — зашипел он негромко, — Чего ты добиваешься? Мирон вызывающе молчал, наблюдая за тем, как врач начинает беситься. — Ты здесь надолго, юноша, и не думай, что ты тут главный только потому, что засветился пару раз в Интернете своими рифмами. Меня этим не возьмешь. Я тебе здесь ту ещё сладкую жизнь устрою. Все равно ты никто, и никому ты не нужен. Люди, давшие тебе эту убогую двухнедельную славу в парочке Интернет-сообществ, плевать на тебя хотели. Мирон замер, с нарастающим напряжением во всех мышцах слушая тираду Мальтера. С каждым словом Ричарда осознание того пиздеца, в который попал парень, росло и распирало грудную клетку, как раковая опухоль. — Единственный человек, которому ты нужен, это твой неадекватный русский дружок, не умеющий считать время и деньги. Вы идеальная парочка, молодой человек, ничего не скажешь! И да, если ты продолжишь залупаться, я тебе глаз на жопу натяну и заставлю смотреть на белой стене цветные мультики, ты понял меня, мальчик? — психиатра прервал стук в дверь. Он сразу же отстранился и встал, большими шагами направляясь к новоприбывшему. — Сиди здесь. И чтоб ни звука, — Врач открыл дверь и тут же скрылся в коридоре. Мирон же остался переваривать все только что услышанное. Они оба совершили ошибку. Сам он нарвался, а доктор Мальтер показал своё настоящее оскаленное лицо. Теперь оставалось только ждать и смотреть, во что все это выльется. В какой-то момент парня захлестнуло осознание, повлёкшее за собой ужас. Он останется здесь, в этих отвратительных условиях, не зная, где находится географически, что уготовано ему подлым психиатром и когда он отсюда выберется. Мирон до паники и боли в груди не желал гнить в одиночестве в этом кошмаре без возможности поговорить с кем-то, когда это необходимо и поделиться своими мыслями. Кажется, он начал понимать суть проклятия старухи из сна. Парень обхватил голову руками и упёрся локтями в стол, зажмурив глаза и сгорбившись. Мышцы невольно сократились, и рана на руке снова резкой болью отозвалась по всей левой стороне тела. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли цветные круги. Он не знал, сколько времени прошло, но только лишь услышав щелчок двери, распахнул глаза и обернулся. — Мир… — на пороге стоял Рудбой, на первый взгляд такой же, как и всегда, только голос у него был непривычный. Хотя нет, и сам он был не такой же… Сам по себе тихий и какой-то задавленный, этот человек сильно отличался от обычно задорного и жизнерадостного Вани. Хотя внешне все было как обычно: потрепанные черные джинсы, старые кроссовки, серая джинсовая жилетка с черным капюшоном поверх чёрной футболки, большой зелёный рюкзак на плече и яркая красная шапка почти на глазах. Мирон, не говоря ни слова, сорвался с места и бросился к нему навстречу, крепко обнимая, а затем хватая за запястья. — Ванька… Вань, вытащи меня отсюда… — срывающимся голосом стал умолять он, — Я тут загнусь, Ваня, сгнию в одиночестве… Рудбой осторожно повёл его к нелепому диванчику, стоявшему в самом углу кабинета. — Мир, Мирка… Тише ты, я здесь, успокойся… — Евстигнеев сжал правую руку друга крепче, чтобы тот понял, что не один, и опустил его на тесный диван. Усевшись рядом, парень молча окинул Федорова взглядом. Красные глаза, синяк, слегка заходящий с бритой головы на лоб, подрагивающие руки. «И это за один лишь день в клинике…» — сквозь туман в голове напряжённо подумал он. Голова у Вани кружилась, образы порой теряли четкие очертания, но это не сильно мешало ему контролировать ситуацию. — Что они с тобой сделали? — серьезно спросил он, снова оглядывая друга с ног до головы. Мирон к тому времени уже немного успокоился. — Это я сам, не обращай внимания, — нетерпеливо отмахнулся он, — Но мне здесь не протянуть долго, Вань. Этот врач — сука, он задумал что-то. А ещё он сказал мне, что ты не умеешь счит- Фёдоров вдруг оборвал себя на полуслове и приблизил своё лицо к лицу друга, напряжённо заглянув прямо в душу через её так называемое зеркало. — Вань? — Он смотрел в красноватые встревоженные глаза Рудбоя и хмурился все сильнее. — Ты что, пьяный? Несмотря на все ожидания, Евстигнеев не отстранился и не стал ничего отрицать. — Неужели это так уж страшно? — спросил он негромким чуть хрипловатым голосом, ни на сантиметр не увеличивая расстояние между их лицами, лишь слегка склоняя голову набок. Мирон почти касался кончика его носа своим. Ну конечно! Как он сразу не заметил? От Вани действительно шёл достаточно резкий запах какой-то дешевой дряни, а взгляд его был каким-то потерянным. Конечно, Мирона смутило то, что сейчас ещё только раннее утро, а друг уже нетрезв, но он постарался отодвинуть это на второй план. Может, что-то произошло? Ваня не пьёт без его компании, а тем более какую-то дрянь. Да он вообще-то редко пьёт, его порок — курение… Парень нередко умудрялся выходить трезвым даже с крупных дружеских попоек, но сейчас, видимо, что-то пошло не так. Из судорожных размышлений Федорова вырвал все тот же негромкий ровный голос, который Мирон узнал бы из тысячи. — У нас не так много времени, чтобы на это отвлекаться, — напомнил голос, и парень, отстранившись наконец, коротко кивнул. — Дай посмотрю. А ты рассказывай пока, ты прервался. Чего там я не умею? — Ваня осторожно взял Мирона за левую руку и легонько потянул на себя, рассматривая пятна крови на бинтах и подтеки на коже всей руки. — Время и деньги считать, — опомнился тот, снова принимаясь сверлить друга взглядом. На этих словах Евстигнеев тут же перестал проводить ладонью по бинту и замер. — О чем он говорил, Вань? — От он сука… — лицо Рудбоя изменилось. Брови поползли к центру, лоб под светлой челкой пошёл морщинами, нетрезвые глаза стали крайне недобрыми, градус из них будто улетучился. Мирон побоялся, что парень сейчас сожмёт его раненую руку своими длинными татуированными пальцами, как он делал всегда, когда злился, и даже почти отдернулся, но ласковые, почти незаметные прикосновения так и остались ласковыми и почти незаметными. — Я с ним ещё поговорю, — лоб Вани внезапно разгладился, глаза снова подобрели, а брови вернулись на место. — Давай я сменю тебе повязку, у меня с собой вроде все, — Парень полез в рюкзак и достал оттуда уже кончающийся моток бинта и небольшой пузырёк с перекисью. — Откуда у тебя это? — отвлечённо поинтересовался Мирон, когда Рудбой принялся разматывать старый бинт. Парень только хмыкнул. — Будто ты Юру с Саньком не знаешь. Постоянно приходится с собой таскать, — он нахмурился, снова слегка наклоняя голову набок, чтобы дать себе чуть больше света. Мирон огромным усилием отбросил неприятные мысли и теперь заинтересованно наблюдал за отчаянными попытками избавиться от тени козырька кепки таким странным путём. В конце концов он не выдержал и, взявшись за козырёк, резким движением провернул кепку в обратную сторону на голове друга. — Так проще, не находишь? Ваня застыл, переваривая произошедшее. Загадочная тень куда-то исчезла, а заторможенный алкоголем мозг не спешил понимать, что к чему. — Не вникай, — рассмеялся Мирон, отмахиваясь. Евстигнеев пожал плечами и действительно не стал вникать, продолжив разматывать бинт. Рядом с другом Фёдоров чувствовал себя абсолютно спокойно. Он не хотел думать ни о враче, ни о женщине из снов, ни о внезапном провале в памяти, ни вообще о той жопе, в которой он застрял и теперь шевелит ногами, как непрожёванный крик Маяковского. Ему было приятно наблюдать за медленными движениями цветных татуированных рук Вани, за его сосредоточенным чуть нетрезвым лицом, за лезущей в глаза короткой челкой, ужасно бесящей своего обладателя… Он пальцем осторожно задвинул надоедливую прядь под пластиковую лямку кепки, и Рудбой, не поднимая головы, встретился с ним взглядом. — Не отвлекайся, — с улыбкой отмахнулся Мирон, и Ваня, улыбнувшись в ответ, вернулся к своему занятию. «Ваня — будто частичка дома», — думал парень, окидывая пристальным взглядом отключившегося от внешних раздражителей друга, сосредоточенно снимающего последние слои бинта, цокая языком, так по-матерински качающего головой и начинающего стирать подтеки вчерашней крови с руки Федорова. — Мир, кошмар! — произнёс он встревоженно, — Ты как это вообще?.. — Сон приснился странный… Ты так на меня не смотри, я тебе потом все расскажу, как только разберусь немного… — Мирону совсем не хотелось сейчас грузить друга своими переживаниями. Парень казался чрезвычайно уставшим и вдруг нашедшим временный покой, так что у Федорова просто язык не поворачивался заговорить с ним о старухе или о своих провалах. Ваня помолчал, напряжённо разглядывая Мирона, но спорить не стал. Знал, что бесполезно. Он покачал головой и снова обратился к ране. «Что-то есть в нем такое, что позволяет забыть обо всем дерьме, что происходит вокруг. Якорь будто. Мне кажется, если бы он был со мной во снах, мы бы легко одолели эту старуху и все, что пугает меня одного». Мирон хмыкнул, переводя взгляд на неухоженное комнатное дерево, стоявшее у громадного стола. «А как же Порчи? Почему мне так не хочется его видеть? Ведь с ним мы проводим больше времени, чем с Ваньком…» — он снова задумчиво оглядел Ваню, тщательно смачивающего бинт перекисью. На секунду Фёдоров понял, что сейчас будет больно, и не прогадал. Как только влажная прокладка коснулась раны, парень зашипел от боли, но друг приложил руку сверху, будто прижигая рану перекисью. Вскоре резкая боль прошла, оставив лишь неприятное жжение. Дерево оказалось недостаточно интересным, и Мирон продолжил наблюдения. Рудбой всегда помогал ему в ситуациях, когда требовалось простое медицинское вмешательство. Соответствующего образования парень не имел, но тесно общался с татуировщиками, что давало некоторые приятные и не очень бонусы. Он умел ставить уколы, сбивать жар и обрабатывать и даже зашивать раны, а больше, в общем-то, ничего и не было нужно. Мирон продолжал наблюдать за тем, как умелые руки заканчивают возиться с покрасневшей прокладкой и приступают к перевязке. Ему нравилось присматриваться к лицу Вани в такие моменты. Смотреть, как слегка подергиваются брови, как сжимаются в тонкую линию губы, как собираются возле глаз тонкие мимические морщинки… «Возможно, дело в том, что Порчи никогда не был так близок. А может, он слишком прост для того, чтобы понять меня сейчас? Порчи наивен и невинен, он не привык действовать в таких ситуациях. Он всегда терялся, когда я выходил из-под контроля или если между Ваней и мной или его приятелями разгоралась драка. Обычно он ограничивался чем-то вроде: «Успокойся!» или «Прекратите махач!», но это никогда не срабатывало, и он звал подмогу». Мирон откинулся спиной на спинку нелепого дивана, на котором они сидели, и прикрыл глаза, прекращая заворожённо наблюдать за действиями друга. — Вань? Парень отозвался не сразу. — Мм? — наконец вопросительно промычал он, будто просыпаясь. — А ты чего поддал-то с утра пораньше? — Фёдорову все же не удалось выкинуть навязчивую мысль из головы, — Случилось чего? — Просто не удалось поспать, — уклончиво ответил Евстигнеев, снова помедлив, — Вот и не выветрилось ещё. Мирон помолчал какое-то время. Он решил оставить тему причины, все равно не ответит. — А чего нормального-то чего-нибудь не взял? Дешевым дерьмом себя и в могилу можно загнать, знаешь… — Он снова открыл глаза и задержал взгляд на вновь сбежавшихся в кучку светлых бровях Рудбоя. Тот только покачал головой и ничего не ответил, разрывая бинт напополам и принимаясь связывать друг с другом концы. Закончив, Евстигнеев сложил остатки бинта и пузырёк перекиси обратно в рюкзак и тяжело вздохнул. — Знаю я, что задумал доктор твой. Давно мы знакомы, он имеет со мной старые счёты. Лет шесть назад его уволили из-за меня. Он вообще-то психолог был клинический. Работал в больнице, что в северной части города. Я повздорил с ним, подал в суд. Там было за что. Сложное дело было, напился он и… Не важно, в общем, с тех пор ненавидит твой доктор алкоголь и всех пьющих, — Ваня коротко усмехнулся. — Суд тогда отстранил его от деятельности и выписал штраф. Ну, а он пригрозил мне, что все это вернется. Не знал я, что сейчас он снова работает. Да и вообще, какой из него психиатр? — Ваня вздохнул, — «Доктор Рик Джефферсон, психолог», — так и помню его дешевую кривую табличку на двери. А сейчас серьёзный такой. Больницей рулит, фамилию взял моднявую… — Рудбой потёр глаза, пальцами надавив на них хорошенько. — Прости меня. По сути, теперь ты — орудие вытрясания с меня денег. Мирону потребовалось время, чтобы все осознать. Он вздохнул и положил руку на острое худое плечо. — Справимся мы с тобой со всем, ведь так? — парень заглянул в лицо своего друга, и тот слабо улыбнулся, хотя в глазах его читалась тревога. В дверь раздраженно постучали. — Так, конечно… — Ваня помолчал ещё с минуту, а затем со вздохом поднялся с дивана, сразу же возвышаясь над Мироном с высоты своего завидного роста. — Я зайду ещё, как получится. Может, сегодня, может, завтра. Ты только держись тут, ладно? — взгляд Рудбоя был полон сочувствия и сожаления. Мирон ободряюще улыбнулся ему и кивнул. — Вань, — вдруг опомнился Фёдоров, когда его друг был уже у самой двери. Высокий парень обернулся, задерживая руку на ручке. — Да? — Вань, пообещай мне, что не приведёшь сюда Порчи, — попросил он серьезно, — Ему нельзя на это все смотреть. Ваня помолчал, обдумывая, а затем понимающе кивнул. — Как скажешь. В следующий раз его голос Мирон услышал уже из-за тонкой двери. Настроение Евстигнеева сильно изменилось. — Так не делается, — шипел парень раздраженно. Слова будто искрились, обжигая злобой. — Ты со мной можешь что угодно делать, но к друзьям моим, падла, не притрагивайся! Что он тебе сделал? — Ты в… его заглядывал? Твой дружок скоро… и там уже ему твои уговоры точно не помогут! — Мальтер пытался говорить тихо, но слух у Мирона будто внезапно обострился. Парень расслышал почти все слова врача. Он встал с дивана и сделал неуверенный шаг к двери, внимательно прислушиваясь. Ваниных слов он не расслышал совсем, зато нарастающий гнев психиатра, облачённый в остро заточенные слова, до парня долетел весь целиком. — Как знаешь, сука, но мне нужны эти деньги! Пока не будет денег, ты его не получишь, и меня не ебет, где ты их достанешь. А сейчас иди проспись и не мозоль мне тут глаза! Возвращайся, твёрдо стоя на ногах и с деньгами. Вон, я сказал! Гарольд, выведи этого алкаша отсюда! — В голосе врача явно слышались истерические нотки. Мирон попятился и быстро опустился обратно на диван. Стоило только воздуху выйти из-под дешевой обивки, как дверь резко открылась, и в кабинет вошёл хозяин этой тесной убогой комнатки. Он тут же бросился к окну и принялся проветривать помещение, видимо, от тонкого спиртового шлейфа, оставленного Ваней. Закончив бегать по кабинету, Мальтер чинно опустился в большое кожаное кресло и закинул ноги на громадный дубовый стол. Мирон поднялся с места, но не сдвинулся с того квадратного метра, в пределах которого оказался. — Подойди поближе, — настойчиво попросил врач, хмурясь, — Ну же, не заставляй меня ждать. Фёдоров превозмог себя и сделал несколько шагов в направлении психиатра, остановившись рядом со стальным стулом. Требовательный взгляд заставил его все же опуститься на затертый добела предмет интерьера кабинета. Мальтер сразу оттаял. — Я смотрю, вы замечательно провели тут время с мамочкой? — глумливо спросил Ричард, натягивая одну из своих стандартных фальшивых улыбочек. Мирон окинул кабинет придирчивым взглядом, не обратив внимания на дешевую подколку. В дальнем углу комнаты, под самым потолком, висела камера наблюдения, периодически моргающая красным огоньком, словно глазом. За головой врача виднелась крупная лампа, направленная прямо на Мирона своим огромным по диаметру ореолом. Парень проследил за шнуром, идущим от сливающейся со стеной конструкции к креслу и увидел кнопку на подлокотнике. — Мальчик, не лезь, куда не просят, — грозно предупредил проследивший за его взглядом Ричард, покачиваясь в кресле. Мирон намёк понял и сразу же поднял глаза на своего психиатра. — Замечательно… Ну что, обсудим план лечения? — неприятная улыбка расползлась по лицу врача. Ярко вспыхнул свет, ударив по глазам, и будто белая простыня заволокла все сознание. Мирон почувствовал короткое давящее прикосновение на своей шее и полностью потерял контроль над телом. — Вот теперь ты готов…

***

Мирон сидел в жёстком рыжем кресле и устало отсчитывал ногой ритм играющей в голове мелодии. Он ждал. Ждал, когда расположившийся напротив него невысокий парень со светлыми собранными в тугой пучок дредами наконец сдвинет с места несчастного ферзя, за которого он держался пальцами уже пару минут. — Ты ходить собираешься? — как можно спокойнее поинтересовался Фёдоров, закидывая ногу на ногу. — Подожди! — цокнул языком парень, покачивая головой, — Шахматы — не игрушка. Тут думать надо, а не клювом щёлкать. Юноша говорил с ирландским акцентом, но на улыбке, как американцы. И при всём при этом он забавно проглатывал некоторые звуки. Мирон хмыкнул. — Ну что ж… Тогда думай, — отвлеченно кивнул он и стал разглядывать картины какого-то чокнутого художника-абстракциониста, висевшие на светло-зеленой стене. Сейчас ему был не особо интересен сидящий напротив мальчишка, не заботили его ни шахматы, ни переплетенные линии и кляксы в рамочках, изображающие современное искусство. Из головы все никак не выходил кабинет доктора Мальтера, а точнее, тот момент, когда Мирон снова выпал из сознания. Он прекрасно осознавал, что психиатр намеренно потер его память, да в этот раз что-то не так пошло. Он запомнил финальную часть разговора. «—…И тогда мы наконец сможем вылечить тебя, дружище. А ты пойдёшь нам навстречу, так ведь? — доктор Мальтер сидел на краю стола, почти касаясь коленом Мирона. Он почесал редкую седую щетину и медленно поднялся со стола, отмеряя шагами полукруг за спиной парня и снова садясь на своё место за столом. — Только если ко мне будут относиться как к человеку, — хмыкнул Мирон в ответ, закидывая ногу на ногу. — Только если твой дружок притащит деньги. Меня не волнует, где он их возьмёт. Чем дольше он тянет, тем хуже вам обоим. Я предупредил его о возможных последствиях. — Вы не предупредили меня, — Мирон отчаянно пытался вспомнить, что происходило минут десять назад, но безуспешно. Последним, что он помнил, была вспышка света. — Разве? Что ж, предупреждаю и тебя… — Мальтер недобро крякнул, — Для начала я покажу тебе все прелести твоего пребывания здесь. Затем напомню твоему дружку, где раки зимуют. Потом посмотрю, что у меня в арсенале есть разрешённого, что можно использовать на людях. В конечном итоге я обещаю тебе лоботомию, а своему старому знакомому красивый гроб и все почести, — голос Ричарда звучал абсолютно спокойно и уверенно, так что у Мирона не было ни одного основания не верить ему. Он почувствовал, как по спине прошёл холодок. Теперь Фёдоров ясно прочувствовал, кто самый главный псих во всей лечебнице. — И неужели Вам это сойдёт с рук? Не говоря об убийстве, лоботомия, вроде как, запрещена, а раз Вы требуете денег, значит, Вам будет нечем откупиться от полиции, если там все пронюхают, — молодой мужчина отчаянно пытался остановиться. Тут не стоило лезть в бутылку, и он это прекрасно понимал, но мозг продолжал самовольно заниматься протискиванием в узкое горлышко. — Тебя это не должно касаться. У меня есть много вариантов в запасе, так что за меня не беспокойся. — Ответ прозвучал грубо и холодно. Мирон тут же прикусил язык. — Гуляй, мальчик. У тебя впереди долгий курс лечения, наслаждайся…» Как оказался в комнате отдыха, Фёдоров не помнил. Молодой мужчина чувствовал, что врач уже проворачивал что-то вроде выборочной очистки памяти, но не знал, как это работает. Он сам не заметил, как обеспокоенно нахмурился. — Что там? — заинтересованный голос выдернул Мирона из раздумий. Юноша, сидящий напротив, уже давно поставил ему мат тем самым ферзем и теперь терпеливо ждал, когда его бывший противник вынырнет из своих мыслей. — Где? — вздрогнул парень, поворачиваясь к внезапному источнику звука. — Значит, в голове, — хмыкнул пацан, забавно утирая веснушчатый нос длинным тонким пальцем и откидываясь на спинку такого же кресла. Мирон смутился, опуская глаза, но затем снова поднял на парня взгляд. — Ты почему здесь? — вдруг спросил он. Почему-то он заинтересовался этим милым и солнечным на вид юношей. — Диссоциативное расстройство, — хмыкнул тот и обернулся ко входу в комнату отдыха. В широкий дверной проем хрупкая медсестра и санитары закатывали большую тележку, заваленную какими-то склянками и маленькими пластиковыми резервуарами для таблеток. Парень без интереса скользнул по ним взглядом и снова повернулся к Мирону. — А у тебя что? Фёдоров нахмурился, сопровождая взглядом процессию, начинающую обход среди отвлечённых пациентов. — Я… Я не знаю, — спешно ответил он, встряхивая головой. Ему показалось, что откуда-то со стороны коридора, ведущего к туалетам, стали доноситься странные звуки, будто плач младенца. Мирон прислушался, бросив короткий взгляд на парня, сидящего напротив. — Ты… Ты слышал? Тот поморщился. — Нет..? — его интонация была ни капли не похожа на утверждение. Юноша коротко прокашлялся, снова кидая взгляд на оказавшихся уже совсем рядом работников больницы с тележкой. Фёдоров дернул плечами, тоже обращая внимание на персонал. — Примите это, мистер Уэлш, — дежурная подошла напрямую к веснушчатому и протянула ему небольшой резервуар с пилюлями. Пока юноша глотал таблетки не запивая, она достала небольшую ампулу и шприц. — Доктор Мальтер выписал Вам новый препарат, мистер Уэлш. Вам стоит- Парень прервал её коротким вскриком. Резко подорвавшись с места, он метнулся назад, с неподдельным ужасом в глазах смотря на иглу в её руках. Мирон вздрогнул, прирастая к месту от неожиданности. Санитары немедленно скрутили парня, не давая тому возможности вырваться и избежать укола. Высокая медсестра подошла ближе и поднесла иглу к худому плечу вырывающегося и скулящего сквозь массивную ладонь санитара юноши. Парень по фамилии Уэлш рванулся сильнее и зарядил затылком крупному санитару прямо в нос, отчего тот чуть ослабил хватку, но быстро опомнился. Мирон не выдержал и тоже встал со своего места, приближаясь. — Что вы делаете?! — возмущённо прошипел он, возникая, — Неужели нет никакого другого способа дать ему это чертово лекарство?! — он загородил парня собой, но медсестра лишь устало отмахнулась от него, как от назойливой мухи. — Мистер Фёдоров, сэр, отойдите, прошу, не мешайте мне выполнять работу, — произнесла она, пытаясь обойти Мирона, но тот настойчиво двигался вслед за ней, закрывая собой постепенно успокаивающегося в тисках санитара бойкого рыжего юношу. — Я настаиваю, — надавил молодой человек, мешая ей пройти, — Должен быть более гуманный способ! Вы не видите, что у него истерика? Кто тут медик, я или Вы?! — Мирон почувствовал, как вспотели его ладони, сжатые в кулаки. Левая рука снова отозвалась неприятной болью. Ощутимо дернулась правая бровь. — Мистер Фёдоров, Вам так сильно хочется в карцер?  Мирон почти поморщился. Карцер! Одно слово, а сколько в нем отвратительной жестокости. В клиниках не должно быть карцеров, это прерогатива тюрем. «Своеобразное название комнаты для буйных; обнадеживает и сразу успокаивает пациентов!»,— нервно процедил он про себя, но ему хватило ума промолчать. — Отойдите с дороги, пока я не позвала ещё санитаров. Мирон внезапно осознал, что спорить бесполезно. Он отступил назад и повернулся к юноше, зажатому в руках здоровенного санитара. — Ладно, хорошо, но зачем так сжимать? Отпустите его, пожалуйста. Я попробую помочь, — Фёдоров включил самое доверительное выражение лица из всего своего арсенала и посмотрел сначала на раздраженно закатившую глаза медсестру, а потом на борова-санитара. Видимо по молчаливому согласию дежурной, а может, поддавшись обаянию Мирона, санитар почти отпустил юношу, лишь слегка придерживая его для подстраховки. Внутри актёр, все ещё не имеющий заветной статуэтки Оскар, возликовал маленькой победе. — Эй, смотри на меня, хорошо? Не отвлекайся, — обратился он к Уэлшу. Тот послушно уставился на своего возможного спасителя, уже почти успокоившись. — Ты так и не сказал мне, как тебя зовут, — Мирон снова легонько улыбнулся, — Меня — Мирон. А тебя? — Эмигрей… — неуверенно ответил парень, поколебавшись несколько секунд. В этот момент игла вошла в кожу, и юноша застыл, шире распахнув глаза, но Мирон быстро среагировал. — Тихо, не отвлекайся. На меня смотри, ладно? — Укротитель психопатов пощелкал пальцами перед своим лицом. Медсестра в это время вытащила иглу из парня и бросила шприц в контейнер. Мирон заглянул в растерянные глаза отпущенного совсем юноши и улыбнулся. — Ну вот, видишь, не помер же? — хмыкнул он, по-приятельски прикасаясь рукой ко второму его плечу. Веснушчатый, постепенно отходя от липкого ужаса, неловко улыбнулся в ответ. — Потом поцелуетесь. Мистер Фёдоров, сэр, возьмите уже свои таблетки, — тон медсестры не стал ни на градус теплее, но Мирон усмехнулся, вновь услышав эти нелепые обращения, принятые в каком-то непонятном этикете этой бескультурной отвратительной больницы под руководством доктора Ричарда Мальтера. — Разумеется, мисс. Или лучше «мэм»? — язвительно выцедил Мирон, наигранно кланяясь, забирая у дежурной свой кейс с цветными пилюлями и наспех закидывая их в рот, с трудом проглатывая. Медсестра поколебалась пару секунд, будто решая, стоит ли наказывать его за такую презрительную выходку, но потом молча отвернулась, разворачивая тележку в сторону оставшихся в углу трёх «овощей» на инвалидных колясках. — Ловко ты её! — Весело отозвался только что такой затравленный Эмигрей, пихая Мирона локтем в бок. — Займись делом, — раздраженно отмахнулся Фёдоров, разворачиваясь и направляясь в сторону коридорчика, ведущего к крошечным, просматривающимся камерами со всех сторон, уборным. Оказавшись внутри, парень вздохнул и упёрся руками в убогую раковину, врезанную в шершавую стену, на которой вместо зеркала висела какая-то не менее убогая, чем сама раковина, картина. Мирон приложил бирку на пластиковом браслете к смесителю в обозначенном месте, повернул ржавую ручку и подставил бритую голову под чахлую холодную струю, остывая. Неприятная ситуация с дежурной медсестрой явно не давала ему плюсов перед своим психиатром и уж точно не обещала сладкой жизни в этих неравномерно раскрашенных зеленым цветом стенах больницы. Провернув ручку смесителя до упора, закрывая кран, Мирон провёл руками по голове, сглаживая капли, задержавшиеся на коротко бритых волосах и прислонился спиной к стене, задирая лицо к тусклому свету ламп и закрывая глаза. Однако надолго расслабиться ему не удалось. Из глубины уборной, где-то за кабинками, послышался уже знакомый звук, напоминающий детский плач. Фёдоров резко открыл глаза и настороженно прислушался, хмуря брови. Младенец продолжал заливаться, и парень сдвинулся с места, осторожными шагами пробираясь к последней из открытых кабинок без дверей. Плач периодически менялся, становясь уже далеко не детским, а скорее женским. Не зная, что и подумать, парень осторожно заглянул за стенку последней кабинки и увидел беловолосую девушку, которую он уже видел сегодня в просвете двери. Она плакала, упираясь лбом в стену и завесившись от окружающего мира будто седыми волосами. К изумлению молодого мужчины, плач младенца исходил от неё же, смешиваясь с женскими рыданиями. — Эй… Что с тобой? .. — сквозь ком страха в горле выдавил Мирон, слегка склоняя голову набок в попытке разглядеть её лицо. Девушка резко повернулась к нему, и Фёдоров пошатнулся, в ужасе отступая назад. Это была вовсе не девушка, а та самая жуткая старуха из сна. Вторая половина головы, которая до этого была обращена в угол, была почти лишена волос. Тонкие пучки торчали среди алых точек крови на её голове. Жуткое, искаженное гримасой ненависти лицо было перекошено так сильно, что оно казалось искусственным, слепленным вручную, будто театральная маска. Старуха бросилась к нему, хватая за плечи, и Мирон в ужасе надрывно вскрикнул, отчаянно пытаясь отстраниться, но утыкаясь поясницей в ещё более дряхлую раковину, чем та, которой он воспользовался. — Ты! — шипела старуха, приближая своё жуткое лицо к лицу парня. Он почувствовал, как снова к горлу подступает тошнота и подкашиваются ноги. — Да что ж такое?! Ты меня слышишь? — Этот голос уже не был похож на старую ведьму. Образ сумасшедшей женщины перед глазами Мирона то появлялся, то гас, будто плохая голограмма. Вместо него периодически просвечивала девушка с испуганными глазами из утренней камеры. — Будешь вечно гнить здесь!!! — Визг жуткой старухи гулко затихал, как и все остальные звуки вокруг. Мирон почувствовал, что содержимое практически пустого желудка вновь, как во сне, отчаянно просится наружу. Когда он уже полностью потерял ориентацию, кто-то подхватил его поперёк живота и подтащил к отсвечивающей внизу обрамлённой фаянсом дыре в полу как раз в тот момент, как парня начало отчаянно рвать. Мирон снова размыто видел вместо желудочного сока и плавающих в нем нескольких цветных таблеток лишь кровь и гной с копошащимися там опарышами. — Никогда тебе от этого не отмыться! — Продолжались глухие вопли где-то над ухом (а может и в голове), но Мирон был свято уверен в том, что если он не сдохнет с минуты на минуту, то Бог точно существует. Новая пара более крепких рук перехватила его под руки и через пару секунд он снова почувствовал ласку холодной воды. Тошнота отступала, а сознание постепенно возвращалось на своё законное место. Зрение прояснялось, а давление, заглушающее звук, сошло на нет, оставив лишь лёгкий след, звенящий в ушах. — Господи, что с ним такое? — услышал он сквозь шум воды испуганный уже знакомый женский голос где-то позади себя. — Да почем мне знать? — этот грубый голос Мирон не узнал. Наконец обретя контроль над телом, он упёрся дрожащими руками в раковину и вытащил голову из-под струи, вдыхая побольше воздуха. Обернувшись, парень увидел перед собой все ту же девушку и незнакомого санитара. Как ни странно, все волосы у девушки были на месте, а лицо и вовсе не имело ничего общего со старухой. — Ты как, младойчелаек? — с забавным выговором поинтересовался санитар, нажевывая мятную, судя по запаху, жвачку. Он все ещё придерживал Мирона за плечи, опасаясь, что тот снова отключится. Фёдоров все так же упирался в раковину, не позволяя себе убрать руки, чтобы не упасть на все ещё подгибающихся ногах. Он проморгался, пытаясь удостовериться, что то, что он видит сейчас, реально, однако необходимой уверенности это не принесло. — Нормально… — выдавил «младойчелаек», сам не поверив своему сиплому голосу. — Точно? Ну-ка, пойдём со мной, — санитар взял Федорова под руку и повёл было к выходу из помещения уборных, но в ушах опять оглушительно зазвенело, и Мирон снова чуть не выпал из реальности, то ли резко опускаясь, то ли падая на пол. Санитар подхватил его крепче и, закинув расслабленную руку парня к себе за шею, повёл его на выход. Как оказался в своей тесной каталажке, Мирон не запомнил. Он пришёл в себя на жесткой койке, испачканной во вчерашней крови, и ещё минут пять после пробуждения не мог пошевелиться. Наконец заимев такую возможность, парень осмотрелся. Возле грязной лежанки на ножках стояла короткая неопрятная железная палка с крючком, на котором висел прозрачный мешок с каким-то раствором, по тонкой трубке каплями приникающим прямиком в вену на левой руке. Комната же внешне никак не изменилась. Через окно пробивался мягкий вечерний свет. Ещё через несколько минут Мирон не без усилий смог сесть, опираясь спиной о стену, к которой прижималась койка. Он практически не помнил, да и совершенно не хотел вспоминать все произошедшее в чертовом туалете. В памяти лишь цепко застряла старуха и кровавая рвота. Этого было достаточно, чтобы Мирону захотелось навсегда вычеркнуть весь этот день из своей истории. — Прохлаждаешься? — раздался насмешливый голос откуда-то сбоку. Мирон вздрогнул от неожиданности и медленно повернул голову к источнику звука. На древнем столе, помахивая из стороны в сторону длинным хвостом, деловито сидел чёрный кот с белоснежным пятном странной формы, похожим на перевёрнутый полумесяц, на груди и неестественно белыми глазами, будто подсвечивающимися изнутри. Усы кота насмешливо дёрнулись, он по-человечески так хмыкнул. — Ну ты отдыхай-отдыхай, я ж не мешаю, — зубы кота, словно улыбка Чешира, тоже странным образом излучали неяркий свет, — Главное — снова в обморок не бухнись… В глазах у Мирона снова потемнело, он съехал обратно на койку, придерживаясь рукой за стену. «Дур-дом…» — отчеканив по слогам, подумал он, боясь пошевелиться. — Так и знал. Кот разочарованно вздохнул и легко спорхнул со стола, приближаясь к койке и запрыгивая на неё. Мирон боялся даже вздохнуть, лишь бы снова не отрубиться. Мозг не выдерживал таких колоссальных нагрузок, тревожно звоня в звоночек. — Да ладно тебе, поспи ты хоть немного. Обещаю, она не придёт, — раскатисто промурлыкал кот, устраиваясь на койке где-то в области бедра. — О ком ты… — шепотом начал было Федоров. — Будто ты не понял. Спи, не сунется сюда она, пока я здесь. Вздохнув, Мирон сомкнул тяжёлые веки и действительно почувствовал приятное спокойствие, накрывающее его с головой, будто пуховое одеяло. Он как-то легко поверил говорящему коту. Так легко, что самому хотелось смеяться над собой. «Я сошёл с ума… Какая досада…» — усмехнулся он про себя, погружаясь в тяжёлый глубокий сон.