DN-0

Пространство расплывается помехами, и Чонгук чувствует себя скованным внутри телевизионного ящика метр на метр. Правая рука нещадно болит, будто ее обглодали до нервных окончаний дикие звери (на самом деле, это был всего лишь Юнги). Взгляд ведет по предплечью и считает количество уколов, по всей видимости, его хотели заколоть насмерть обезболивающим и лучше бы у них это получилось. Нитки синих вен путаются клубками, а пальцы с гнутыми проволоками внутри вместо костей совсем не хотят двигаться. Чонгук пытается сжать кулак, но получается разве что пощекотать подушечками ладонь, резкий прострел боли проносится импульсом до плеча. — Моторику руки ты вернуть себе сможешь через какое-то время, но с точностью сказать, что получишь бонусом, не могу. Может, повезёт, и она просто будет ныть на погоду под старость лет, — под Сокджином проседает койка в нескольких сантиметрах от бока Чонгука, и он внезапно похож на врача, когда не старается отравить кого-нибудь слабительными таблетками. — Учитывая, что Юнги не знал, куда стрелять и чудом не раздробил кость, то нам всем очень повезло. — Под старость лет? НАМ ВСЕМ очень повезло? — голос Чонгука даже с этой дрожащей хрипотцой и инородной слабостью звучит угрожающе.- Серьёзно, мать его, взаправду? Если Чонгук — здоровый кремовый торт, заправленный опилками и литром яда вместо сливок, то Чимин — хренова вишенка. Он издаёт почти что ультразвуковой писк отчаяния из своего тёмного неприметного угла в конце вагона, но этого хватает, чтобы голова Чонгука с пугающим хрустом развернулась в его сторону. Если до этого момента он не мог с точностью сказать, жив или сдох еще несколько суток назад, то сейчас, да, во плоти. Потому что желание подорваться с кровати и вмазать Чимину с ноги, куда придётся, пожалуй, самое живое, что он чувствует с тех пор, как потушил фонарик с Техёном в темноте подземки. А ещё, несомненно, это лучшее, что могло случиться, потому что втайне от самого себя больше всего Чонгук боялся, что увидев Чимина, не почувствует ровным счётом ничего. У него вроде как осталась горстка пепла внутри, если хорошо подуть — загорится. Чимин взбешивает одним своим видом виновного мученика после пыток раскаявшегося во всех своих грехах: уголки и без того узких глаз плывут вниз, пухлые губы напряженно сжаты, волосы уже далеко не рыжие, больше похож на облезлую персиковую кошку с тёмными пятнами отросших корней. Форма велика на размер или два, будто впопыхах надел не свою, но по впадинам на месте щек сразу понятно, что он осунулся. И Чонгука распаляет это еще больше, чем если бы он встретил радостного и полыхающего жизнью Чимина. Жалость к себе идентифицирует как издевательство. Тогда, годы назад, Пак был точно такой же, как оттиск на копирке: то отсвечивал пожарче солнца, то в минуты расползался вертикальной лужей; невозможно впечатлительный ребёнок, вынужденный принимать взрослые решения. И Чонгук простил бы его, если бы сейчас увидел очерствевшим и шрамированным, как и он сам, это могло бы всё объяснить, помочь оправдать его уход. Но Чимин вздыхает точно так же, как несколько лет назад, когда Чонгук расшиб колено, споткнувшись об бордюр. — Клянусь, мне хватит и левой руки, чтобы тебя придушить, — Чонгук приподнимается с кровати, обнаруживая в себе неожиданные залежи сил, но его резко тормозят тяжёлой ладонью о грудь. — Эй, потише будь, малыш, — Сокджин с разлёта в прежнем сволочном режиме и хотя бы за это можно сказать ему спасибо. — А то придётся пожаловаться мамочке, и она тебе ещё что-нибудь прострелит в воспитательных целях. Уверенность, что в угрозе максимальный процент достоверности, приходит сама собой. Попытки подняться прекращаются, но сокджинова тёплая рука с трагикомичными кривыми пальцами так и остаётся на месте, что заставляет Чонгука увериться в том, что за предстоящий отрезок времени ему ещё не раз и не два захочется кому-то вмазать. — Чонгукки, — с чего Чимин решил, что может приблизиться и остаться вне опасности, не понятно ни с какой стороны. — Я так виноват перед тобой, дерьмово как-то вышло… Чонгук скалится сквозь посеревшую маску лица, если он не сблюёт до конца беседы, то случится чудо. — Я не знаю, что сказать, — Чимин разводит верёвочными руками с закатанными не в пору рукавами куртки. — Скажи, что надо было оставить меня тогда умирать в толпе. — Надо было оставить тебя тогда умирать в толпе, — всё-таки кое-что в Паке изменилось, помимо усталости и вины во взгляде, маячит цинковая уверенность вперемешку со спокойствием, и Чонгук не знает, хочет ли узнавать, в чём тот уверен. Теперь, благодаря этим словам, хотя бы можно перестать пытаться избить Чимина. Перестать пытаться, а не перестать хотеть этого. Сокджин сам убирает руку, после которой остаётся вибрирующий невидимый след, он сутулится, потирая переносицу большим и указательным пальцами. — Я, право слово, не представляю, с чего мог бы начать, — наконец, глубоко вздыхает и опирается локтями об собственные колени, горбясь дугой и склоняя голову. — У меня даже желание стебать пропало, у твоей судьбы по уровню подколов я всё равно не выиграю. — Давай по факту, — Чонгук смотрит в противоположную стенку, зная, что так будет легче. — Ну, теперь ты в отряде, и мы офигенные братья, поздравляю. Чимин опускается рядом с Сокджином, и на этот раз кровать скрипит жалобно-предсмертно, проваливаясь почти до пола вместе со сползающим по горизонтали Чонгуком, которому приходится приподняться на одном левом локте. — Это на принудительной основе? — Всегда есть право героического суицида, — Джин пожимает плечами, мол, не такой прям бесперспективный вариант. — Только прежде чем ты об этом подумаешь, тебя собственноручно выпотрошит Юнги, потому что обламывать кайф у него вместо хобби, уж прости. — Ты бы смог покончить жизнь самоубийством после всего, что пережил здесь? — Чон вертит головой, разминая затёкшую шею. — Мы тут все конченные, но не настолько. — А может наоборот, как раз настолько, даже чрезмерно, — Чимин говорит неопределённо в пространство, поверх серии скептических хмыкающих залпов Кима. — С какой стороны посмотреть. — Мы смотрим изнутри, — Сокджин взлохмачивает отцветшую шевелюру с отцовским рвением. — Не разводи псевдофилософию, тут пытаются выжить, а не понять что-нибудь. Чонгук не без горького смешка мысленно оправдывает название отряда — дно, глубже точно уже некуда, у того же Юнги ил и тина чуть ли не из ушей льются. — Я просил по фактам. — Ну, да, — Джин всё ещё говорит, не поднимая головы. — Вряд ли у меня получится рассказать всё, сам понимаешь. У нас предельно специфический отряд, и цель кардинально отличается от планов DN. — Если без подробностей, — качает китайским болванчиком головой Чимин. — Если с подробностями, то по большей части это у всей организации планы идут вразрез нашим, а не наоборот. Даже не так, эти придурки для того и существуют, чтобы прикрывать нас семерых, активно имитируя вид того, что все мы спасаем мир. Ты сам видел, та ваша операция новобранцев в медицинском центре была только ради отведения глаз от того, что нам надо было сделать в лабораториях; смерти ученых, работающих там, свалили на всеобщую мясорубку. Если внешне Чонгук выглядит так же всепоглощающе безразлично, как и секунду назад, то внутри него со звуком рвущихся натянутых струн обрываются жгуты нервов, он, кажется, не моргает и лопнувшие капилляры видимо расползаются кровавым бельмом. Он бы умолял Сокджина не продолжать, если бы это помогло. — Государственной армии специально заранее слили информацию, что вы там будете, и среди вас точно никто в живых остаться не должен был, чтобы не поползли слухи по самой DN. Только… Пустые ряды коек вокруг неслышно скрипят и царапают пол, как будто в матрац каждой из них вшит труп погибшего в тот день, а под самим Чонгуком хрипловато шепчет Техён, ломая ногти об пружины. «Не оставляй меня, пожалуйста, Чонгук, не оставляй меня здесь одного, мне страшно». — … я не удивлюсь, если у Юнги планы чуть ли не до твоего рождения и отдельный том на тысячу страниц, как именно он использует тебя, так что ты, в любом случае, не сдох бы. Знаешь, у него на каждого из нас такой томик есть, книга пожестче Библии выходит. В воспалённой язве сознания всплывает картинка того, как Чонгук в оригами над толчком, блюёт зелёной жижей, а вокруг неловко скачет Техён, как вырезанный дубль жесткого артхауса. И Юнги, возникающий из ниоткуда. Он уже тогда знал, что Техёну придётся умереть, а Чонгуку вот так сползать по прогнутому весом Сокджина и Чимина матрацу? Или только примерялся? Была ли хоть секунда шанса у Техёна? Чонгук может не винить себя хотя бы за то, что остался жив, в этом ему, безусловно, повезло меньше. — О том, что мы делаем, знают люди из верхушки, с которыми держит связь только Юнги, — Чимин складывается пополам, елозя рукой под кроватью, наконец достаёт оттуда наглаженную стопку формы с отрядной повязкой на верхушке и шлёпает её на соседнюю койку. — Знают, — передразнивает повеселевший из пустоты Сокджин. — Мы с их приказа и действуем, сколько бы мистер-я-уничтожу-мир-Мин-Юнги не пыжился, что это его личное дело, нихера подобного. Чонгук косится на форму, светя белками покрасневшими то ли от лекарств, то ли от долгой отключки. Больше всего на свете сейчас хочется встать и побежать. Совсем не убегать, просто бежать на месте или кругами, только чтобы вымотать себя до обморока, пока не свалишься в мёртвый безболезненный сон. — То есть я правильно понимаю, что кучке зажравшихся опоссумов захотелось тотального геноцида, а вы решили, почему бы и нет, любая работа важна и уважаема, даже если это массовое продуманное убийство? — Чонгук и сам не ожидал от себя небезразличной многословности, но такие вещи работают защитной бронёй по умолчанию. — И никого не заботит, что если у них хватило остроумия забацать с полпинка апокалипсис, то убить вас, как ненужный после материал, вообще нефиг делать дело? На что Сокджин с Чимином единым сработанным механизмом загадочно клонят голову, и Чонгук воспоминает, ах да точно, без подробностей ведь. — На самом деле, об этом думать совсем необязательно, момент, когда ты мог спокойно помереть, дружно держась за руки со всем остальным ничего не подозревающем миром, потрачен бесповоротно. Я бы мог сказать, что надо радоваться и гордиться такой честью, но я же не дебил и не хочу получить по смазливой роже. Чонгук смеется прежде, чем понимает, что ему смешно по-настоящему, а не просто из отчаяния или натянутой вежливости. Лицо по швам, он проходится затылком о железное изголовье кровати, пока безвольным мешком костей падает на простынь с локтя. — Забавная ты тварь, и жизнь у тебя забавная, — Чонгук отмахивается от умоляющего взгляда Чимина, который торжественно досчитывает последние минуты терпения Сокджина. — Так главная фишка в том, что теперь У НАС она забавная, и тебе будет забавнее всего, потому что если не будет, то я, как заботливый хён, затолкаю самый забавный кусок дерьма тебе в глотку… — Хён! — Чимин навешивается коалой, такой отчаянной и безнадёжной коалой с печальными глазами и синдромом кретинского пацифизма. — Давай не будем, ну, хён. Если Сокджин и «не будем», то только из вежливости к феноменально нежной психике Чимина. Он смотрит на Чонгука взглядом хозяина, который собирается усыпить свою бешеную собаку. И одновременно с тем пытается вспомнить, куда именно засунул те самые таблетки (см. для профилактической дрессировки или летального исхода, смотря какое настроение будет преобладать). — Я сейчас делаю тебе огромное одолжение, ты в курсе, мелкий мудила? — Я в курсе только того, что вам нужен. — Ха? Чонгук намеренно задевает коленом Сокджина, когда встаёт с кровати. Движение оказывается лучшим лечением и боль в правой конечности отходит на второй план. — Да ладно, только услышал об уничтожении мира и тут же подхватил комплекс Бога? — Бог никогда не наиграется, а я только начал и уже заманался, — Чонгук смотрит то на стопку вещей, то на Чимина. — Я сейчас попрошу тебя помочь только потому, что снисходить это удобно. — Вы посмотрите на него, — неясно относилось ли это к Чонгуку или Чимину, который стартанул с места торпедой. — Я в праведном восхищении. — Так что там дальше? — голос Чонгука сминается складками одежды и ветром, гоняемым по кругу мельтешащим Паком. — Что именно я должен делать, чтобы, эээээ, выжить? — Не отсвечивать и быть послушной зайкой, — Сокджин разваливается на освободившейся кровати, наглядно сдавая бессонной ночи. — А ещё фирменно изображать придурка, чтобы никто даже не попытался подумать, что наш отряд претендует на показатель айкью выше ста на всех семерых разом. — Шестерых, вообще-то, — рапортирует Чимин, помогая Чонгуку протолкнуть голову сквозь узкое горло водолазки. — Второго бойца у нас так и нет. — Не суть, зануда. В общем, это всё, что я должен был сказать, — Сокджин с кряхтением сползает с только нагретого места и отпихивает Чимина, беря на себя привилегию затянуть повязку с красным посмертным «DN-0». — Добро пожаловать, неудачник.

~~~

Юнги не фанат долгих пеших прогулок, но проходить километраж по тёмным лабиринтам подземки всё равно что плыть, а не идти, поэтому он задерживает дыхание (а сколько раз в свой жизни он вообще выдыхал?) и ныряет. До закрытой Лабораторной Базы, примерно, часа два быстрым шагом, шагом Юнги — все три. Для срочных случаев обычно используются вагонетки, но пассажиры в ней смотрятся настолько инвалидно, что лучше уж сбить подошвы и добраться на своих двух. Поэтому когда Юнги, наконец-то, на Базе рапортует о прибытии, эфемерные спички ног чуть ли не дрожат от усталости. Военные учёные, наслышанные, какая судьба настигла их коллег несколько дней назад, смотрят загнанно и перемещаются по периметру группами, что несказанно веселит. Эта База самая масштабная по размерам, но самая пустынная; стерильная чистота пахнет хлороформом и уже после считанных минут нахождения здесь, хочется прилечь на мраморный пол и впасть в летаргический сон, запутавшись взглядом, устремлённым в огромную хрустальную люстру под небосводом подземного царства. Станция сотни лет назад была одной из центральных, но сейчас оказалась погребённой и забытой, как и люди, населяющие её. Последний пункт перед Стиксом, дальше заплывать уже некуда. Юнги достаёт из внутреннего кармана куртки очки, линзы которых давно пора бы заменить на более толстые, и водружает себе на переносицу как раз в тот момент, когда из вагона-лазарета вперед ногами из-под белых простыней выносят несколько трупов. Получив известие об этом ещё утром, он сам приказал, чтобы тела из палаты не выносили, пока он не явится. Чьё-то посиневшее и разбухшее запястье свешивается с носилок, и Мин мог бы пожать эту руку за отлично проделанную работу. В самом вагоне, тоже по приказу, свет, раздражающий сетчатку, яркий и гудящий. Запах формалинового разложения вряд ли выветрится в ближайшие сутки. Юнги брезгливо морщится и, поборов слезящуюся реакцию на освещение, быстро находит нужный объект: в самом углу на последней койке нечто изломанное и скрюченное в три узла, пыльное чудовище из малобюджетных хоррор-фильмов двадцатого столетия. Техён дышит так, как будто его тошнит от кислорода. Руки заведены за спину и связаны до багровых следов от верёвки (пусть почувствует себя зверем: никаких наручников — только верёвка), которые позже превратятся сначала в зелёные, а потом фиолетовые синяки; позвоночник проглядывается сквозь тонкую ткань больничной робы, он согнут так, что голова находится где-то между коленями. Юнги садится на корточки рядом с кроватью, стараясь заглянуть под спутанные в клочья свисающие волосы. — Охренеть, — говорит Юнги. — Просто чума, — ликует. — Я сорвал джекпот, — чуть ли не хлопает в ладоши. В прогнившую мякоть матраца врезается ослабшее бессвязное техёновское мычание. Мелькающий блеск в его глазах напоминает болотных светлячков, обезумевших от своих бесконечных скитаний в тумане; он смотрит и беззвучно просит руку помощи или хотя бы карту. — А я говорил Намджуну, что он идиот, раз ставит на Чонгука, а не на тебя, сокровище, — Юнги гладит Техёна по голове с нежностью палача. — Ты прекрасен. Всё будет хорошо, я покажу дорогу. Со стороны выхода в туннель слышится возня медбратьев, не решающихся войти. Юнги улыбается самой мягкой из возможных улыбок, мерцая лисьим разрезом глаз, и целует Техёна в грязный потный лоб, отодвигая челку холодными тонкими пальцами. — Они все умрут, я обещаю, — приподнимается, напоследок встречаясь с ожившим полубешеным взглядом, полным надежды. — Мы всех их освободим. Выйдя из вагона, Юнги ещё долго раздаёт указания о дозах снотворного и других медикаментов, проверяет каждого работника медперсонала лично и сообщает о том, что, придя через неделю, должен видеть Техёна целым и невредимым. И всё таким же сумасшедшим. Обратный путь до Базы Сопротивления он вообще не замечает, припрыгивая, точь-в-точь как маленькая счастливая девочка, получившая свой пуд сладостей.