Принцип неопределённости 1580

Джен — в центре истории действие или сюжет, без упора на романтическую линию
Описание:
Философско-приключенческий фанфик о попаданце во вселенную "Звёздных войн". История о поиске своего места в чужой и незнакомой вселенной. Учитывая дуализм этой вселенной, её мистицизм и глубокую символичность, как и извечный конфликт Орденов и сторон Силы – это наилучшие декорации для рассматриваемых вопросов. В таких случаях пишут - "осторожно философия". Также читателя ждут контрабанда, космос и всё, что с ними связанно.
Главный герой - НЕ Реван, а ОМП.

Посвящение:
Вдохновителям: Эдмунду Шклярскому, Говарду Филлипсу Лавкрафту и Роджеру Желязны.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Первая часть запланированной трилогии. Очень затянуто, но меня это нисколько не расстраивает - история так или иначе будет доведена до логического завершения.

Предисловие (убрано до уточнения правил ФБ) - https://fanfics.me/message430930

Также не следует ожидать от фанфика непрерывного экшена, кровопролитие будет достаточно редким, хотя и метким. И чем ближе к окончанию тем более частым. Но все равно - повествование достаточно размеренное. На любителя. И, если есть желание, можно читать сразу с первой главы - говорят, что для фанфика такое вступление излишне затянуто и даже не слишком необходимо.

Критика в конкретизированном виде приветствуется. Прежде чем писать положительные отзывы (если таковое желание возникнет), не помешает найти хоть один минус и написать и о нём тоже (при условии его аргументации). Но это не обязательно. Автор будет писать независимо от того хвалят его или ругают, или вообще ничего не пишут (что печально). Но отзывы без критики - не несут никакой пользы. Вообще.
FAQ http://fanfics.me/message317861&ref=159440

Всем, кто отмечает ошибки через публичную бету - моя искренняя благодарность.
Отдельная читателю MaustFaust

Публичная бета - для орфографических/пунктуационных ошибок. И _только_ для последней главы! С заклёпками разного рода (особенно анонимам) в комментарии! Если ПБ отключена - смотреть FAQ.
http://fanfics.me/fic93403&ref=159440 - чистовик(!) на Фанфиксе (Главы будут переноситься по мере моих правок и последующей работы беты)

1. Шахматы, звезды и призраки

28 января 2016, 17:27
      

В чёрном небе наблюдая       Белых точек череду,       Я заметил вдруг у края       Золотистую звезду;       И с тех пор живу без сна я —       Все её прихода жду...       Говард Филлипс Лавкрафт. Звездный Ужас

      

Музыка:       Saturnalia Temple — Ancient Sorceries       Saturnalia Temple — Fall       Kvelertak — Evig Vandrar

      Я медленно погружался в сон… или уже был в нем? Или никогда его и не покидал, но это, разумеется, вопрос неудобный, и пока отставим его в сторону. Не из трусости или скудоумия, но из-за нехватки времени и слов. Важно то, что я ощущал себя во все более и более нереальном пространстве. Или верил, что ощущаю, что тоже вопрос на миллион. Условимся на будущее, что слова — это слова, а смысл — это смысл. И слов не всегда хватает.       Иллюзию, создаваемую мозгом, можно отличить от действительности, если постараться. Если, конечно, считать, что «действительность» эта существует. Поймай эту грань и наслаждайся процессом, но для этого следует провести четкую линию между реальным и нет. Методов много и не мне их перечислять.       Мир вокруг меня не был реальным, хотя это лишь то, в чём я был уверен. Он был абсолютно ирреален и фантастичен, но при этом было в нём что-то неземное, подавляющее и гнетущее. Я ощущал себя не просто не в своей тарелке: мир, явленный мне, был пустым и безжизненным, лишенным красок и движения — в нём не было места человеку.       Вокруг, куда ни брось взгляд, простиралась белая поверхность, которая, казалось, сама источала свет, будто галогенная лампа, однако свет этот не ослеплял. И не грел. Казалось, здесь не было тепла и холода. И ветра. Бросив взгляд вверх, я увидел звёздное небо, такое, какое видел ранее только на фотографиях. Не слышалось ни звука, не виднелось ничего, кроме необозримого пространства, окружившего меня. Я закрыл глаза, но картина не изменилась. Закрыл их руками, но ничего не поменялось вновь. Это было настолько неправильно и непривычно, что впору было испугаться, но бояться чего-то во сне глупо. Если ты понимаешь, что это сон. Казалось, что никакая атмосфера и бесконечная пустота более не представляли собой преграды: протяни только ладонь и дотронешься до любой звезды.       Я уже было решил осуществить это безумное начинание, как какая-то сила подхватила меня и понесла над этим бесконечным пространством, мир вокруг буквально качнулся, и окружение резко сменилось. Я посмотрел вниз и ничего, абсолютно ничего не увидел. Сердце замерло, под ногами разверзлась бездна. Я скорее испугался, чем изумился столь резкой смене пейзажа. Я висел в абсолютной темноте; медленно и не торопясь я сделал крошечный шаг. Пусть и странная, но твердь была надежной опорой, я несколько расслабился: падение во сне — не самая приятная штука. После такого обычно просыпаешься весь в поту и со странным ощущением в спине. Будто поцеловался с бетонным полом камеры.       Понял! Меня переставляли, как пешку, сон переставал мне нравиться. Это моя игра, пусть и без права выиграть, но я в ней не фигурка! Вновь почувствовав приближение некой силы, я метнулся в сторону, но мир вновь рывком сменился на чистейше-белое поле. И всё такое же детально точное, совершенное звёздное небо. Слишком чёткое и реалистичное, чтобы быть иллюзией, порожденной моим же воображением. Я вдохнул; прислушался. Ни запаха, ни звука. Ни намека на ход времени.       Кроме меня здесь ничто не напоминало о человеке, даже чувства отказывались подчиняться мне.       — Эй! — крикнул я, крутясь и не зная, к кому и где я обращаюсь. — Я не никчемная пешка, хватит меня двигать!       И побежал, задыхаясь, в сторону мрака, лежавшего за моей спиной, но линия «горизонта» ни через минуту, ни через несколько не приблизилась ни на йоту. Время вообще с трудом поддаётся контролю во сне, но происходившее пугало до дрожи. Я внезапно понял, что, беги я целый год и ещё столетие — и ничего не изменится. Судя по всему, я попросту бежал на месте. Учитывая расстояния, оценить которые было невозможно в той же мере, как и определить, сколь далеки от меня звёзды, это могло быть и так.       Я заметил, что кто-то или что-то, одно, или во многих лицах, обратило на меня внимание, будто бы чей-то взгляд настойчиво буравил затылок. Вы, без сомнения, знаете это чувство или даже способны вызывать его у других. Резко обернулся, но картина этого монотонного пространства оставалась неизменной. Казалось, меня осматривали со всех сторон, будто какое-то диковинное насекомое, попавшее энтомологу на булавку.       — Оставьте меня в покое, оставьте! — закричал я в бессильной злобе, не зная, куда адресовать свое несогласие: к «небесам» ли, к «земле» ли... — Дайте уйти отсюда!       На последней фразе, брошенной в окружающую меня пустоту, мою голову буквально сжало тисками: ко мне неотвратимо приближалось нечто угрожающее.       — Хочу уйти отсюда, куда-нибудь в другое место, — молча твердил я себе. — Куда угодно отсюда!       Подобно Орфею в мрачном Аиде я страшился обернуться, чтобы увидеть приближающееся нечто, даже закрыл глаза, — хотя это и не возымело эффекта — пытаясь дышать ровнее медленнее, успокоиться.       Вновь оказавшись в подвешенном состоянии, я открыл глаза, хотя мог этого и не делать. Безумная клетчатая поверхность удалялась, чередующиеся клетки, заполненные мглой и светом, уменьшались. Я попытался оценить их количество, но ровным рядам полей не было конца и края. В бесконечном удалении они сливались, как пики интерференции. И чем выше меня поднимала неведомая сила, тем сильнее болели глаза, впитывающие необычный фрактал, которым обратилась доска, вся искаженная и изогнутая, а вовсе не ровная, как городская площадь.       Замерев и рассматривая впечатляющую звёздную доску, я заметил её приближающийся край — вот он уже был подо мной, но доска продолжила удаляться. Мне вновь не удалось сообразить, куда и зачем я двигаюсь, верней то, куда меня перетаскивают подобно шахматной фигуре.       Бросив бессмысленное любование этим внеземными красотами, я попытался избегнуть этого странного плена, потуги мои при этом виделись мне смешными, поскольку ничто в физическом смысле меня не удерживало. Ни ноги, ни руки не могли найти себе никакой опоры в «межзвёздном» пространстве.       Вновь почувствовав себя абсолютно бессильным, рыбёшкой на крючке удачливого рыбака, я стал мысленно отталкиваться от той стороны, в которую меня тащила неведомая сила. Разозлиться, да посильнее, было не сложно, благо всего сильнее меня раздражало бессилие, безысходность и безальтернативность исхода. Клетки перестали уменьшаться, я стал представлять, как отталкиваюсь еще сильнее, стиснув зубы до боли. Вдруг мне стало ясно, что меня более ничего не держит.       — Свободен, свободен! — закричал я, испытывая неравновесное сочетание радости и ужаса, поскольку мир стал кувыркаться, перед глазами мелькали попеременно то испещрённая звездами пустота, то искривленная плоскость космической доски, застывшей среди светил.       Край доски становился всё ближе. «Только бы не расшибиться об ее поверхность», — мелькнула мысль. И тут же пропала, когда я мигом оказался по другую сторону от доски, которая всё быстрее и быстрее удалялась и уже не казалась столь громадной. Поля, заполненные тьмой и светом, стали сливаться в единый светящийся простор. Вот уже доска слилась в едва различимую точку, а мир перестал вращаться, как взбесившийся планетарий, как я опять ощутил внимание всё той же неведомой мне силы.       На меня просто смотрели, изучали, не пытаясь на этот раз схватить беглеца. Или же фигуру, выброшенную с доски?       Звёзды все быстрее мелькали мимо меня, всё сливалось в трассы, свет ослеплял, в легких не хватало воздуха, я задыхался. В глазах померкло.       Я проснулся.       — Ну и приснится же! — сообщил я сам себе. Интересный сон. Хотя и неправильный.       После такого разговаривать с самим собой не показалось мне странным — странным было то, что воздух был затхлым и тяжелым, пахло чем-то ещё подвально-мерзким, неясного происхождения. И голос мой прозвучал глухо. Тревожнее всего было то, что я очнулся в кромешной темноте. Ни одного источника света, ни единого, даже случайно заблудившегося фотона оптического диапазона. Абсолютная темнота. Как в бетонированном погребе.       Я рывком попытался встать и с размаху ударился лбом обо что-то твердое. Будь проклята игра в шахматы! Я рассек лоб до крови!       Протянув руки, я наткнулся на холодную и шершавую, как неотесанный камень, поверхность. Я в каменном мешке! Интересно, как быстро закончится кислород, абсолютно отстранённо подумалось мне. Стоп, стоп! Без паники. Учащенное сердцебиение сейчас не к месту. Я, разместившись поудобнее, как тяжелоатлет уперся руками в плиту надо мной. Несмотря на все приложенные усилия, плита не сдвинулась ни на миллиметр. Ожидаемо.       — Утро в сосновом гробу, вернее в каменном, — выплюнул я в пространство вместе с пылью, попавшей в рот. Кто-то, несомненно, могущественный имел крайне злое чувство юмора, но я оценил шутку.       Я исследовал на ощупь своё пристанище — подо мной был хрупкий хлам, он трескался, ломался и больно впивался мне в голую спину. Плита, норовившая стать моей надгробной, лежала над полостью в камне, в которой мне довелось очутиться. Улегшись на бок и упершись в вертикальную стенку, что была поровнее и не грозила расцарапать мне спину, я упёрся ногами в неровности в плите и попытался сдвинуть её в сторону. Ничего не вышло, верно, поверхность была слишком шершавой и крепко сцепилась с камнем. С другой стороны плита лежала неплотно, и воздух просачивался через щели — мне грозила смерть от жажды и голода, а не от нехватки кислорода, возрадуюсь же этому!       Я продолжил изучать пока ещё не свой гроб на тему какого-нибудь твердого и длинного предмета, который мог сгодиться в качестве рычага. Я же разумное существо, в конце концов! Мне нужна палка, чтобы отличаться от обезьяны. Будет замечательно, если она будет из нержавеющей стали. Ладно-ладно, сойдет и обычная углеродистая.       Если не сработала грубая сила, воспользуемся инструментом. Как оказалось, подо мной хрустели кости моего соседа по несчастью, во всяком случае, череп Йорика, как я его окрестил, нашёлся совсем недалеко от меня. С его стороны было вежливо истлеть невообразимо давно, и потому от его останков не несло падалью. Йорик носил доспехи и был очень крепким парнем, во всяком случае его наручи я мог бы нацепить себе на голень или даже бедро. Но ничего похожего на оружие я не нашёл. Нашёлся только продолговатый металлический цилиндр с оребрённой на ощупь поверхностью.       Используя его, как рычаг, я сунул его в зазор между плитами и навалился всем весом на эту трубку, но плита все так же флегматично игнорировала мои усилия. Разозлившись и проклиная каменотёсов, шахматы и бесполезные кости Йорика, я со всей силой навалился на трубу. С шорохом плита подвинулась на пару сантиметров, посыпалась каменная крошка, пыль всё также проникала в нос. Я закашлял, почти выплёвывая вместе с ней лёгкие. Отдышавшись, решил остановиться на достигнутом и подумать. Иногда это помогает.       — Эй, Йорик, у тебя есть идеи, как отсюда выбраться? — задал я вопрос, не дожидаясь ответа.       И взял в обе руки его череп. Тяжелый. Расположил глазницами напротив своего лица.       — Знаешь, ты не молчи, может быть выберемся вместе, и я прихвачу тебя с собой, — продолжил я. — На память. Но если тебе здесь уютнее, то можешь и оставаться.       Тут на ощупь я заметил, что череп несколько отличается от человеческого, во всяком случае, у людей он гладкий, а у Йорика на скулах и подбородке, названия костей которых я не знаю, были острые наросты, а клыков в верхней челюсти было на пару больше, чем предусмотрено у людей в "стандартной комплектации". Ощупывая недолгое время его нижнюю челюсть, я нашёл три клыка и место под четвертый, но там у него не хватало целой группы зубов.       — Значит, мы все-таки не одиноки во вселенной, — обрадовался я. — А протезирование в стоматологии, походу, и у вас не всем по карману.       Взяв в руки увесистую грудную пластину, а может быть и наспинную, я продолжил исследовать броню. Её поверхность была гладкой, но напротив сердца располагалась массивная панель с несколькими кнопками и тумблерами. Кнопки были заблокированы, интуитивно нащупав и перекинув рычаг, утопленный под панелью на сто восемьдесят градусов, я смог пощелкать тумблерами.       — А ты продвинутый парень, замечу, как Дарт Вейдер почти — у него тоже там целая клавиатура от калькулятора была, — похвалил я Йорика. — Может и на той штуковине кнопочка имеется, а?       Осторожно взяв в руки тот металлический продолговатый предмет, я ощупал его и нашёл в верхней трети притопленный тумблер: он сдвигался в сторону. Расположив эту штуковину параллельно груди и ухватившись за него обеими руками, я щелкнул с трудом поддавшийся переключатель.       С гудением из рукояти вырос ярко-алый столп плазмы и воткнулся в боковую стенку, вспыхнули искры, как от сварки, завоняло.       — Электрическая сила!       Я немедленно отключил меч. Перед глазами всё еще висело ослепляющее лезвие — эта штуковина светила как трехсотваттная лампа: включив в полной темноте я почти ослепил им себя. Воняло дивной смесью озона и окалины. Опалённый камень светился в гробовой тьме красным, медленно остывая.       Да, это световой меч. Я сижу в каменном гробу неизвестно в каком уголке вселенной. А рядом останки неопознанного гуманоида.       Я заржал аки конь. Надеюсь, это не истерика, а если и так — плевать! Всё равно во мне затеплился лучик надежды. Как бы ни выглядело это печально, но я находил это смешным.       — Знаешь, Йорик, мне повезло, что тот, кто положил тебе в могилу твой меч, не вытащил из него батарейки. Ты тут уже истлел, а он еще работает! Это весьма впечатляет, знаешь ли. Я бы не отказался от таких в плеер, — продолжал хохотать я.       Отсмеявшись, я, извиваясь как змея, сгрёб всё содержимое гробницы в одну сторону. Вытряхнув все мелкие кости и песок из сапог Йорика, я нацепил их на себя. Мне не улыбалось порезать ноги об острые камни — это то, что могло стать для меня фатальным, если придётся идти далеко и долго. Ноги болтались в сапогах, бывших размера на три-четыре больше, чем мой. Во всяком случае, Йорику они были без надобности. Сам я был гол, как Адам, и уже хотя бы сапогам был рад.       Я, конечно, знал, что световые мечи — неотъемлемый атрибут вселенной "Звездных войн", знал и то, что красные мечи использовали «плохие» парни. Мечи же синего, зеленого и прочих цветов радуги — джедаи, «хорошие» парни. Модный, выделяющийся на общем фоне фиолетовый меч был у магистра Винду. Чтобы не затеряться в толпе. Глупо, правда, найдя «световой меч», делать столь далеко идущие выводы. Время проявит истину.       Я не знал, как работает меч, поэтому не стал включать его, непосредственно устремив в толщу каменной плиты. Активировав меч, расположив предварительно его горизонтально, я, зажмурившись, стал вырезать круглый люк в надгробной плите. Включенный меч вовсе не лежал в руке послушным бруском метала, нет — он, словно живое существо, дергался из стороны в сторону, неравномерно реагируя на прилагаемое усилие. А попытка взмахнуть мечом выявила наличие значительного гироскопического эффекта. У этого оружия имелся свой характер и весьма норовистый.       Подвигав ещё мечом в этом замкнутом пространстве, я понял что называть этот эффект гироскопическим нельзя. Меч не стремился вернуться в то самое положение, при котором он был включен — веди себя он как гироскоп. Скорее, он обладал весьма непредсказуемым моментом инерции, не похожим на таковой у выключенного меча — самой рукояти.       Когда глаза почти привыкли к слепящему алому свету, я заметил, что лезвие вовсе не напоминало ртутную лампу Лукаса, оно, скорее, выглядело, как колеблющаяся нить накаливания. Широкий ореол света создавал окружающий его воздух. Глупое желание поднести руку поближе к лезвию и ощутить тепло, исходящие от клинка, отпало само собой.       Камень поддавался лезвию с трудом: к мечу приходилось прикладывать немалое усилие, чтобы проплавлять гробовую плиту. Летели капли расплавленного камня, окалина, нечем было дышать. Но я не останавливался до тех пор, пока кусок камня, напоминающий круг сыра, с грохотом не рухнул вниз, едва не отдавив мне ноги. Свободен! С мечом наперевес я выскочил наружу.       Меч ярким факелом осветил вытянутое помещение с высокими сводами. Разогнанные алым светом причудливые тени попрятались за предметы обстановки и колонны, исписанные завораживающими письменами. Чудилось, в затхлом воздухе подземелья было разлито нечто неощутимое, немного подавляющее, но вместе с тем манящее. Это необыкновенное чувство было похоже на то, что я испытывал, находясь на Звёздной доске. Я решил, что именно так и стоило её называть, и никак иначе — это казалось правильным априори, просто так. Это странное чувство я испытывал тут уже не раз, загадка эта тоже имела ответ, но он пока никак не приходил на ум.       Загадки… если доведётся встретить здесь сфинкса, я уже не буду удивляться.       Тот гроб, из которого я выбрался, находился в нише в самом конце коридора. В глубине её, за саркофагом, стоял постамент, на котором возвышалась статуя: воин застыл в веках в грозной позе, подняв над головой занесённый для удара меч. Лезвие меча было выполнено из ярко-алого прозрачного материала. А на ногах у него были тяжёлые сапоги с фигурными, покрытыми мелкими знаками броневыми щитками. Я опустил взгляд еще ниже и заметил эти самые сапоги вовсе не на нём, а на себе. За ним виднелись несколько фресок, видимо изображавших важнейшие жизненные вехи погребённого, которого я фамильярно называл Йориком. Вместе с тем в памятнике чувствовалась незавершенность, а конец коридора утыкался в необработанный дикий камень.       Я обернулся к постаменту.       — Извини, как бы тебя ни звали при жизни, что так нехорошо поступил с твоими останками, забрал твой меч и сапоги. Сейчас они мне нужнее, чем тебе, я верну их, если будет возможность, — сумбурно сказал я просто для очищения совести. Я умыл руки — я ухожу.       Я всё ещё не мог понять причину моего поступка, не то чтобы меня грызла совесть, или я проявлял какое-то особое почтение к павшему века назад ситу. Грабить мёртвых для меня было противоестественным, отбирать вещи у живых казалось меньшим преступлением. А это, по-видимому, был представитель именно этого вида, или же расы, так как они смешались позже с людьми, если верить статьям из интернета. Но им я не верил, между реальным миром и кем-то увиденными его отблесками не может не быть отличий.       Сегодня мне уже довелось совершить немало безумных поступков: одним больше, одним меньше — это общей картины не меняло.       Рядом в этом тупике было еще несколько незанятых ниш. Я медленно пошёл по коридору мимо рядов ниш разных размеров. В каждой стоял саркофаг и изваяние. Одни статуи были велики, иные малы. Они замерли в самых разных позах, угрожающих и расслабленных, окаменевшие с повелительным жестом рук, с поднятыми и опущенными мечами. Или без них. Даже высечены они были на разный манер. Некоторые были изображены нарочито грубо, дышали силой, словно каменные защитники Сталинграда и атланты сталинской Москвы, другие выглядели словно живые — вот-вот пройдет пара мгновений и они сойдут с постамента и преградят мне путь. Грубые и плавные их лица невольно вызывали дрожь — столь яркие эмоции проступали через камень, даруя жизнь истуканам. У иных рядом с последним местом их пристанища лежали разные предметы: доспехи, знамена, модели звездных кораблей и зданий, во всяком случае мне казалось, что это были именно предметы такого свойства.       Я дошёл, громыхая чужими тяжёлыми, как грех, ботинками до конца галереи. Она резко разворачивалась в сторону, напротив поворота виднелся небольшой зал, в глубине его виднелась высоченная статуя. В отличие от сонма воинов и полководцев, гордо стоящих на своих постаментах, этот сит сидел на легком кресле, и троном оно совсем не было. Он, склонившись, упирался кулаком левой руки в подбородок, в правой же он держал прозрачную сферу, сквозь которую смотрел перед собой, то есть выходило так, что на меня. Пристально. Изучающе. Лицо статуи сита изрезали глубокие морщины, и оставалось только гадать, в каком расположении духа его изваял скульптор — читать столь нечеловеческое лицо я не решался. Саркофага не было. Помпезных украшений тоже не виднелось. За спиной его стена была просто выкрашена черными и белыми клетками. Как шахматы, очень большие шахматы. С насыщенно-чёрными и ярко-белыми полями.       Больше я рассмотреть не успел, поскольку вновь заметил, что за мной наблюдают. Я медленно обернулся. Ко мне не спеша подходил воитель в тёмном доспехе. Он не издавал ни звука, броня его не лязгала и даже не шуршала, шёл он абсолютно бесшумно, плыл, словно тень. В его руках лежал закрытый шлем, оружия на виду он не держал. Очертания его были смазаны, и как я ни пытался их рассмотреть, они упрямо расплывались в пространстве. Вместе с ним приближалась та непередаваемая атмосфера чужой власти и воли. Он был почти материален, но это был призрак. Всё живое в этой гробнице, без сомнения, мертво давно и надежно.       Призрак? Я человек рациональный, но рациональность, среди прочего, — это и готовность принимать мир таким, какой он есть, и изменять свое мнение в свете новооткрытых обстоятельств. Встреченный мной призрак — это фальсифицируемый факт: к примеру, он может быть истинной галлюцинацией. Хотя я и удивился, но мою картину мировоззрения духу сита обрушить не удалось, пускай он и ударил в самый её фундамент.       Мысли в голове вместе с тем смешались, я ничего не знал ни о традициях, ни о правилах поведения и этикете ситов. Пусть даже они были лишены моральных норм и построили идеологию вокруг эгоцентризма — как твердили мне не самые надежные источники, если бы они не умели договариваться, то никогда бы не построили огромное государство, а эта гробница не вызывала бы уважения к художникам и зодчим, создавшим её. Будь они безумными маньяками, какими их иногда рисуют, такое было бы исключено. Я постарался просто успокоиться и поступать так, как подсказывала интуиция.       — Здравствуйте, — я сделал неглубокий поклон. Достаточно, чтобы выразить уважение и не настолько низко, чтобы унижаться перед тем, кто стоит много выше тебя. — Прошу извинить меня за тот беспорядок, что я был вынужден тут устроить, но я не мог оставаться внутри саркофага. Это место для мёртвых, но не для живых.       Я опустил вниз меч, который все это время нёс перед собой подобно факелу, тени на стенах послушно перебрались на новые места. Трудно представить нечто более нелепое, чем стоять со световым мечом наперевес в одних сапогах и без штанов. Я старательно делал вид, что это абсолютно естественно и нисколько не умаляет моего достоинства. Одно из правил работы инженера — если что-то нельзя изменить: сделай вид, что так и должно быть, а убедить в этом можно попытаться даже самого себя.       Он молча смотрел на меня, затем небрежно кивнул мне в ответ и сказал длинную фразу на неведомом мне языке. Язык этот не показался мне ни певучим, ни очень красивым: согласных звуков и дифтонгов в нем было в избытке. Однако не подумайте, что он звучал, как какой-нибудь казахский — он был благозвучнее. Произнося свою речь, он указывал сначала в сторону коридора, из которого я вышел, затем он указал в сторону, из которой он вышел. При этом его речь выдавала некоторое удивление. Тон его голоса говорил скорее о привычке командовать, а не подчиняться.       Пока он говорил, я рассмотрел его в подробностях, хотя мое цветовосприятие и деградировало до монохромного в алом свете меча. Как в проявочной комнате. Лицо его напоминало скорее человеческое, нежели лицо того мудреца, восседавшего в кресле прямо за мной. Череп его был гладким, как у онкобольного, кожа имела нездоровый оттенок, через неё просвечивала сетка сосудов тёмного цвета. Радужка глаз была золотисто-янтарной, белок при этом был залит полопавшимися сосудами. Тяжелая челюсть со странными наростами, сломанный и криво сросшийся нос. На грудной пластине и левом наруче виднелись кнопки ярко алого и синего цветов, доспехи и шлем несли следы боя: царапины, выбоины и глубокие вмятины. Картину завершал тёмно-серый плащ, закреплённый на плечах металлической цепью.       — К сожалению, я не знаю вашего языка, — пока я говорил, я старался как можно ярче представлять то, о чем вел речь. — Заснув в одном месте, бесконечно далеком отсюда, я совершил путешествие по шахматным клеткам и проснулся в одном из саркофагов, причем разделив соседство с захороненным в нем воином.       Он слушал внимательно, лицо его абсолютно ничего не выражало: казалось, он разворачивает меня и читает подобно свитку.       — "Шахтмат"? — переспросил он требовательно.       Яснее представив то, как передвигался с клетки на клетку, я заговорил:       — Я путешествовал по шахматным клеткам среди звезд, по чёрным и белым полям, белым и чёрным, подобным тем, что у меня за спиной. — Медленно развернувшись я указал на бесконечные поля клеток, изображенных на стене, за спиной сита, восседавшего в кресле. — Вот таких.       Лицо его впервые изменило выражение с того самого момента, как я его увидел.       Он начал быстро мне что-то говорить на своем, затем резко остановился, сказав буквально пару слов, он решительно зашагал ко мне. Я вздрогнул от неожиданности. Не имея никакого представления о его намерениях, мне его движения казались угрожающими, однако я осознавал, что сейчас от меня мало чего зависит. Опять.       Приблизившись настолько близко, что я мог рассмотреть прожилки в его радужке, он отбросил в сторону шлем, который растворился, рассеялся в воздухе подобно клочьям черного тумана. Возвышаясь надо мной более, чем на голову, он опустил на мою голову левую ладонь в перчатке, правой же он развернул мой подбородок к себе и сказал пару слов. Я понял его без слов: «смотри в глаза» — вот то, что он от меня хотел. Я не стал с ним пререкаться и заглянул в черные провалы — окружённые ярко желтой радужкой зрачки сита.       Голова взорвалась болью, будто бы в виски мне начали забивать гвозди. Мысли спутались, в глазах стоял ослепительный свет, с безумной скоростью в голове мелькали образы, смысл которых я не успевал уловить. Я не могу сказать, насколько долго это продолжалось, но в тот момент, когда он отпустил меня, я обессилено рухнул на пол, меч с грохотом откатился в сторону. Каждый звук отдавался болью.       Схватившись за голову я застонал — боль не отпускала, во рту было сухо, носом пошла кровь. С учётом рассеченного лба, уже пол лица заливала кровь.       — Теперь ты понимаешь меня? (ситс.) — спросил он.       — Да, (ситс.) — прохрипел я в ответ. Слово пришло само, словно я всегда знал его.       — К сожалению, так нельзя научить ничему в действительности новому, (ситс.) — продолжил он. — Ты не узнал ни одного непознанного тобой раньше смысла или образа. Просто теперь ты знаешь то, как звучат известные тебе смыслы на ситском языке. Не более, но и не менее. (ситс.)       — Я понял. (ситс.) — Понял я и то, что с произношением он тоже ничего не сделал. Слова легко приходили на ум, но с трудом становились звуками.       — Попытайся я внедрить в твой разум нечто тебе неведомое, чуждое, неосознанное тобой — ты бы сошел с ума. Твоя личность, если о ней можно говорить, как о чем-то существенном, была бы разрушена, (ситс.) — заметил он с сожалением. — Более того, это, скорее всего, просто убило бы тебя, хотя ты и так был близок к смерти. (ситс.)       Я молчал, ожидая, что он продолжит. Дотянувшись до меча, я вновь взял его в руки. Рука дрожала, дрожали, словно лихорадочные, и тысячи теней, отбрасываемых предметами в неверном алом свете.       — Но так бы любой слабак приобретал бы энциклопедические знания. Смысл ученичества был бы потерян. Знания должны принадлежать только достойным. За всё должно быть заплачено, (ситс.) — продолжал он наставлять меня, видимо ему нравилось этим заниматься, или сказывался недостаток общения. — За свои ты заплатил всего лишь болью, невеликая цена. (ситс.)       — И что дальше? (ситс.)       — Ты спрашиваешь меня? Тот, кто использует меч, как рычаг и источник света? (ситс.) — его, похоже, возмутил мой вопрос.       Он знал! И более того он издевался надо мной.       — Я хочу выбраться отсюда, (ситс.) — сформулировал я свое желание.       — Разумно, это место для мертвых, но не для живых. (ситс.) — процитировал он меня. Затем добавил: — Я провожу тебя до выхода. (ситс.)       Я обрадовался столь щедрому предложению призрака. Хотя его предложение могло иметь и подвох; я не имел никакого представления, что ждёт меня на выходе из гробницы. Он же в свою очередь всё также неторопливо развернулся и степенно пошел по коридору. Я заковылял следом, громыхая бронесапогами по каменному полу гробницы.       — Ты сейчас думаешь о том, зачем я тебе помогаю. Не отвечай, в этом нет необходимости, (ситс.) — всё так же без выражения, не оборачиваясь, сказал он. — В этом нет секрета или великой тайны. Я хотел поговорить с тобой, но сейчас с тобой говорить не о чем. Когда ты решишь, что тебе есть, что спросить и есть, что сказать, ты всегда сможешь вернуться. Но сначала ты должен уйти. (ситс.)       Мы дошли до конца коридора, в котором располагались, судя по всему, самые древние захоронения. Он остановился и сделал небрежный жест рукой. Внушительная каменная плита, преграждавшая выход из склепа, медленно с неожиданно тихим шорохом отъехала в сторону. Он также отошёл в сторону, освобождая путь наружу. Через открывшийся проём пробивался свет с поверхности — теперь мрак усыпальницы разгонял не только горящий клинок. Только сейчас я заметил, что фигура призрака пропускала свет.       Я, подойдя поближе, отключил меч и протянул ему рукоять обеими руками. Он молча взял его также двумя руками и повесил его себе на пояс. Затем он посмотрел мне на сапоги. Тут-то я и заметил, что сапог на нём не было, а нескольких зубов недоставало. Я сглотнул.       — Сапоги мне ещё нужны, (ситс.) — тихо и как-то неубедительно сказал я.       — Значит рычаг и факел тебе уже не нужны, (ситс.) — весело заметил он. Сит впервые расхохотался.       — Мне нужна одежда… (ситс.) — «…и твой мотоцикл» — чуть не добавил я. У меня уже не было сил препираться, а голова всё ещё безумно раскалывалась. Как от удара молотком. — Ботинки в том числе. (ситс.)       Он закончил хохотать, замечу: в конкурсе на самый злодейский смех ему грозило явно не последнее место. Я уже было собрался пожалеть о своей наглости, когда он вновь удивил меня.       — Там, почти перед самым выходом, сможешь одолжить у одного неудачника, (ситс.) — слово «одолжить» он странно выделил.       — Идёт. (ситс.) — Я снял и отдал ему обувь.       — Да пребудет с тобой воля. Всегда. (ситс.) — напутствовал он меня.       Я остолбенело смотрел в спину удаляющейся во тьму фигуре. Границы фигуры размывались, растворяясь во мраке усыпальницы до тех пор, пока он и вовсе не исчез из виду.       Я пошёл, касаясь босыми пятками шершавого и прохладного камня. Ветер заносил воздух с поверхности. Там, в отличие от древней гробницы, было жарко. Очень жарко.       Идя в полумраке по коротенькому коридору, ведущему на поверхность, я запнулся об неудачника, о котором говорил «Йорик». Теперь из-за него у меня была еще и зудящая ссадина на колене, будь прокляты его гнилые кости!       Сюда проникало достаточно света, чтобы изучить его останки. От него остался один скелет, однако остатки кожи всё ещё обтягивали его уродливый яйцеподобный череп. Взгляд мой задержался на уставившихся в никуда тёмных, удивительно круглых, провалах глазниц. Ниже глазниц носа или впадины под него не было вовсе. Он пролежал тут намного меньше, чем мой знакомый призрак, и не истлел окончательно. В затылке зияла неровная дыра, около него валялся внушительный вороненый пистолет. Его судьба была очевидна — он свёл с помощью пушки счеты с жизнью. Был он тут замурован и умирал от жажды, или его довели до безумия здешние потусторонние обитатели — было неясно.       При жизни он носил куртку, штаны и хитро зашнурованные тяжёлые ботинки. Рядом было разбросанно немало предметов, о назначении некоторых можно было только догадываться. Сохранность одежды поражала. Впрочем, как утверждают экологи, изделия из пластмасс разлагаются столетиями. Хоть какая-то польза от этого факта.       Я начал брезгливо освобождать высохший и самомумифицировавшийся на жаре труп от одежды, борясь с тошнотой и отвращением. Пугала возможность подцепить неизвестное заболевание от контакта с не до конца разложившимся трупом. Воистину, самые страшные книги на земле — медицинские справочники.       Очистил одежду с помощью песка, недостатка в котором не было — его тут были целые горы. Надел ботинки, штаны и куртку. Ботинки пришлись впору, штаны и куртка болтались на мне, как на огородном пугале. Затем застегнул пояс с кобурой, на котором было немало и других предметов. Меня уже можно было смело назвать мародёром со стажем.       Затем начал изучать те предметы, что принадлежали несчастному. Или счастливцу, откуда я знаю, был ли его последний билет счастливым? Отомкнув от пистолета магазин, я почувствовал себя обманутым, словно ребенок, которому родители купили другую игрушку, а не ту, которую он просил. На нём не было контактов или лампочек, в магазине в два ряда теснились патроны. С гильзами. Сковырнув верхний патрон, я разочаровался еще сильнее: подаватель не сдвинулся ни на миллиметр — за несчётные годы устала пружина. Нашел ещё две запасные обоймы, одна была пуста. Вытряхнув все патроны из безнадежных магазинов, я забил ими пустой, в котором пружина все ещё поджимала подаватель. Всего вошли два десятка патронов. Передернув затвор пистолета, я извлек патрон из ствола и выкинул от греха подальше. Пощелкал спусковым крючком. Пистолет разбирать я не стал, копаться в абсолютно незнакомой конструкции было некогда. Напрягало то, что оружие наверняка не смазано.       Во время второй мировой войны немцы не имели в начале зимней кампании в России специальных зимних смазок для стрелкового оружия, поэтому для избегания замерзания предлагалось «вальтеры» начисто вычищать, но не смазывать, оружие же при этом все равно стреляло. Так что рискнем. Смущал повсеместный песок. Удивляло отсутствие коррозии. Снарядив оружие, я сунул его в кобуру. Впрочем, надеяться на него было наивно.       Было бы неплохо проверить работоспособность пушки, но поднимать шум или оглохнуть от пальбы в замкнутом помещении не хотелось. Или лишиться руки, если треснет рамка пистолета.       Продолжив исследовать вещи неизвестного гуманоида, я нашёл бумажник, забитый тонкими негнущимися пластинками. Они были разных цветов и несли яркие надписи, выполненные причудливым шрифтом, словно бы родом из земли обетованной; местные деньги. Хомяк внутри меня обрадовался халяве, скептик предложил сдать их в музей, реалист продать нумизматам. Нашлась колода карт кислотно-алых и синих цветов, часть была окрашена в золотой и зелёный. Они тоже были подписаны тем же несуразным шрифтом.       У покойника имелся небольшой рюкзак, в котором кроме вездесущего песка ничего не было, в него я сгреб все остальные найденные вещи. Разбитую рацию после бесплодной попытки включить я выкинул. В песке нашёлся нож. Неплохо.       Пустая фляга не сулила ничего хорошего: мысль о смерти в раскаленной пустыне вгоняла в тоску. Её я тоже положил к остальным вещам. И флягу тоже.       Собравшись с мыслями, я вышел на свет. Красноватый камень, прикрывавший вход, сам встал на свое место. Не знай я о находившемся здесь захоронении — прошёл бы мимо. Не было ни одной приметы, никаких следов деятельности разумных существ, ландшафт не был облагорожен.       Меня окружала красноватая пустыня. Царила тишина, лишь ветер издавал причудливые звуки, огибая источенные временем скалы. В глазах рябило от ослепляющего света. Местный жёлтый карлик был беспощаден к этому миру, а Аполлон проклял его. Он уже начал краснеть, грозя скорой, по астрономическим меркам, смертью всему живому вокруг себя. Или же он будет таким всегда и переживёт саму галактику.       Я постарался запомнить причудливое нагромождение изъеденных скал: вдруг рассудок оставит меня окончательно, и я соскучусь по обществу лысого садиста?       Осмотревшись, я приметил развалины в нескольких сотнях метров отсюда. Они, располагаясь на возвышенности, представляли собой отличную площадку для обзора. Решительно зашагав в выбранном направлении, я осознал, что ещё сотня метров и всё в моей голове спечется, пот уже стекал по лицу, смешиваясь с засохшей коркой крови. Отпоров ножом низ штанов я соорудил нечто нелепое, но при этом закрывавшее голову от солнца. Да! Я всё-таки назвал это ублюдочное светило солнцем. По мне, так оно этого не заслуживало.       Продолжив путь, я приметил, что воздух был очень сух, а небо было неправдоподобно насыщенно-голубым. Как на Арракисе, подумалось мне — из-за низкой влажности. Тяжелая кобура постукивала о бедро при каждом шаге, напоминая о судьбе предыдущего владельца-неудачника. Только бы найти воду!       Изнывая от жары, мне удалось добраться до развалин, не менее древних, чем клятая гробница. Полуобвалившиеся массивные мегалитические сооружения, почти погребённые песком, намекали о неизбежном конце всякой цивилизации. Конкретно эту видимо прикончила близлежащая звезда. Она могла чертовски легко сделать это и со мной.       С трудом поднявшись на холм, я постарался осмотреться. Во рту пересохло, голова под этой звездой-убийцей разболелась ещё сильнее. В глазах рябило. Хотелось присесть в тени древних строений. Чудом сохранившиеся надписи на камнях гласили о том, что это храм некоего божества, охраняющего покой мертвых. Ух ты, я и читать эти закорючки умею! Переборов это желание, я стал осматривать окрестности. Если здесь задержаться, то единственное, чего добьюсь, так это надёжной охраны.       Вдалеке что-то блестело. Блестел металл. Глаза слезились, и я не мог точно определить расстояние до неизвестного объекта. Ровная, как стол, пустыня была скупа на ориентиры, а мне даже не было известно расстояние до горизонта, ведь оно зависело от радиуса этой планеты. Однажды я уже прошёл пару десятков километров под полуденным солнцем, не озаботившись надеть головной убор. Это не так сложно, как кажется. Будь звезда милосерднее, а воздух прохладнее, я бы сходил туда.       Я обессилено сел, часто дыша, как загнанная лошадь. Выбора не было. Или умру здесь, или упаду по дороге, а может случится чудо, и там будут люди или вода. «Используй Силу, Люк!» — Оби Ван Кеноби посоветовал бы так, верно? Вырвался хриплый смешок. Наверное, то неясное, что чувствовал я в гробнице, была именно она. Ощущалось это и здесь, но иначе. Посмотрев на манивший к себе блеск, я попытался мысленно приблизиться, рассмотреть далёкий маяк. Что-то там было, чудилось присутствие, а может, я перегрелся, и в преддверии теплового удара воспалённый разум обманывал сам себя, рисуя эскизы ложной надежды.       Одно не оставляло меня в покое — тот факт, что с моим зрением я вообще что-то мог рассмотреть на таком расстоянии. Или по дороге мне сделали лазерную коррекцию, или что-то ещё более необычное. И то, что неплохо было бы сначала дождаться ночи. Хорошая мысль приходит всегда не вовремя.       Плюнув на эти размышления (исключительно фигурально, конечно, учитывая сложившиеся обстоятельства), я поднял себя на ноги и зашагал в сторону "маяка". Каждый грамм груза тянул к земле. Пересохшие губы уже потрескались от жары. Я оставил при себе только оружие, патроны, деньги и пустую флягу — остальной хлам поглотила пустыня. Неведомые каменные звери бесстрастно смотрели вслед удаляющейся фигуре. Беспокойный ветер гонял песчинки по пустыне, перетирая их в ещё более мелкую пыль. Время в этом мире способно расщепить на мелкие частицы что угодно.       Я всё шёл и шёл, а время замерло, движение остановилось, даже ветер стих. Или я потерял всякую чувствительность? Все мысли уже давно покинули голову. Я уже не знал, сколько времени иду на этот далёкий блеск. Час, два, больше? Единственное что я мог сказать — он стал ближе. Несколько раз по дороге я падал наземь, подкашивались ноги. Перед глазами двоилось, спина вновь уперлась в песок. Наконец мне не удалось подняться.       Звезда зависла прямо надо мною, готовясь привести в исполнение приговор, выписанный нам всем ещё при рождении. Я достал пистолет из кобуры, снял предохранитель, упершись локтем в песок, отвёл затвор и, прицелившись в неё, сделал выстрел. Раздавшийся грохот заложил уши, при выстреле мелькнула ослепительная вспышка.       Через минуту я сделал еще один выстрел. Осечка! Ещё осечка, выстрел! Раскалённая гильза упала мне на ногу, оставив ожог. Я лежал и через каждую минуту делал по выстрелу. Частили осечки, стреляные патроны и гильзы летели в сторону. Кончились патроны в магазине, а я оглох окончательно и уже не слышал толком последних сделанных выстрелов.       В кармане куртки остались ещё патроны, но пока я их вытаскивал, большая часть высыпалась в песок. Проклятье! Ползая по дну этой печи для обжига и собирая патроны, я проклинал весь этот безумный мир и эту планету в частности, безоблачный голубой купол неба и кроваво-красный песок.       После выстрела затвор откатило, и он решил для разнообразия не возвращаться на привычное место. Заглянув в открытый патроноприёмник, я увидел, что в нём застряла разорванная гильза. Достав нож, я стал выковыривать лопнувшую оболочку: выяснил заодно, что гильза не медная и не стальная, а сделана из полимера неясного происхождения.       Я всё продолжал безумный салют в честь этого мира. Или на свои похороны, как повезёт. Хотя ствол приходилось перезаряжать вручную после каждого выстрела, патроны закончились очень быстро.       Оставалось надеяться, что люди, если они там есть, обратят внимание на эту стрельбу. Я бы не обратил, надо ли мне лезть в чужие дела? Так пусть же там все будут любопытные и безмозглые! В этот момент я страстно желал именно таких соседей по этой раскалённой сковороде.       Если где и расположен ад для христиан, а чуть менее, чем все они должны быть именно там, то тут, несомненно, самое место для него. Наставить тут котлов и микроволновок и больше перестраивать ничего не придется.       Я снял куртку и прикрылся ей с головой от солнца. Почти все открытые части моего тела покрылись солнечными ожогами. При контакте с мелким и раскаленным красноватым песком становилось ещё больнее. Я старался не шевелиться лишний раз и дышать размереннее, экономя силы. Мучительно долго тянулись жаркие минуты.       Послышалось приближающееся гудение. Я очнулся, с трудом накинул куртку на плечи, слегка привстал. Кружилась и болела голова, мир окончательно потерял чёткость, став размытым. Источник шума замер. Рядом остановилось, что-то вроде автомобиля, но летающего. На подобном корыте по Татуину передвигался Люк Скайокер в четвёртом эпизоде саги.       С него соскочило два чело э-э… гуманоида.       Первым ко мне подошел мужчина, державший в руках наперевес автомат. Он видно был из любопытных, но не из глупых. Твилек, если я не ошибаюсь. Кожа его была синей, вместо волос свисало два толстых отростка, растущих из его головы. Один свободно свисал вдоль спины до пояса, второй был обмотан вокруг шеи, а конец его также опускался назад. На голове его был хитрой формы головной убор с широкими полями. Я всё никак не мог различить черты его лица, в глазах плыло.       Он что-то сказал мне на витиеватом языке, состоявшем на первый взгляд из одних гласных: «а», «о» и «у».       — Я тебя не понимаю, я не знаю твоего языка, (русск.) — с усилием выдавил я из себя.       Он повторил фразу на языке, похожем на английский, но я его вновь не понял. Затем, не выпуская автомата из рук, он указал на пистолет.       Я медленно, без резких движений, взял его в руки, указывая дульным срезом в землю, затем вытащил магазин, показал его ему и отбросил в сторону. Затем открыл затвор и протянул пистолет рукоятью вперед.       Пока он что-то эмоционально выражал на своем языке, вертя мой пистолет в руках, я сложил пальцы «пистолетиком» и указал ими в небо, изобразив, что стреляю. Он кивнул в знак понимания.       Как же меня достал этот языковой барьер! Причем роль Пятницы исполняю я, а не он. Во всяком случае, этот твилек не собирается пока ещё раз взрывать мою голову.       Я показал жестом, что хочу пить.       Он кивнул мне и отошёл к «автомобилю». Через некоторое время он подошёл вместе с водителем. Им оказалась девушка его же вида и тоже с синей кожей; родственница? На поясе у неё висел пистолет и меч. Длинный такой меч, не световой. Это неправильные звездные войны! Она подала мне прозрачную бутылку с водой.       — Спасибо, (русск.) — почти одними губами сказал я.       Два литра воды! Я бы убил сейчас за них кого угодно. Медленно, маленькими глотками я начал пить. Я буду жить, да! Если, конечно, эти твилеки не работорговцы, с моей удачей-то станется.       Девушка подсела ближе ко мне, затем приложила руку к моей голове. Затем быстро заговорила со спутником. Они что-то эмоционально обсуждали, но довольно скоро договорились.       Мужчина помог мне забраться на заднее сидение «автомобиля», мы тронулись. Перед глазами плыло всё сильнее. Я позволил себе потерять сознание.