Полынь трава.

— Почему… Это вскинула голову, и высокий ворот вечернего платья неуклюже согнулся. — Почему красное? — она прищурилась, рассматривая себя в зеркале. На миниатюрной фигуре длинное платье с объёмным верхом смотрелось смехотворно. — Ну, Кензо предпочитает этот цвет. Хотя сейчас в моде более тёмные оттенки, красный тоже неплохо сочетается с белым свадебным платьем. Знаешь же, все эти вульгарные мерзостные розы в букетах, дорожки в церквях. Арима медленно выдохнул, поправляя очки. — Нет. Почему я здесь? — А-а-а, — она бросила на него взгляд, полный такого же внимания, каким встречают комара. — Мне нужно мужское мнение. Кишо, вот только не ной. Я знаю, вы, мужчины, любите ныть. У меня в четверг должна быть готова статья, а я ни черта не шарю в подобном. Когда я буду красивенькая, просто кивни. — Что если ты не будешь… Это резко обернулась и взглядом впечатала его в стенку, гневно цокнув языком. — У меня нет ни одного знакомого мужчины, с которым я могу просто так поговорить и чьё мнение для меня хотя бы немного ценно. — Она умолкла, рассматривая расшитые стразами рукава, сверкающие так, что платьем можно было заменить лампы в бутике. — Я следователь, Это. Я далёк от подобного. — А я гуль, — одними губами выпалила она. — Правда здорово? Но мне нужны деньги. А деньги я получаю, когда что-то пишу. И журнал даст неплохой гонорар за статью о платьях. Поэтому будь умницей, и… — Это выпрямилась, демонстрируя себя в полный рост, — как я тебе? — Я не знаю. — Плохо, да? — У меня учебная практика с новичками, три рапорта, вылазка ночью. — А у меня сотня гулей и книга, которую ждут миллионы. — Я не разбираюсь в этом, Это. Она глубоко вздохнула. — Ладно, — Это опустилась на кресло рядом с ним. Мебель была неширокой, и, присев, Это оказалась прижата к серому пиджаку следователя. — Прости. Я знаю, что всё это сложно и тебе не совсем комфортно. — Она положила голову ему на плечо. — Но ты сам предложил нам встретиться. — Я имел в виду что-то тихое и сугубо деловое. — А вот и не угадал. Это засмеялась звонко и надменно. Так умела только она. Арима даже не смотрел в её сторону. Он знал, что она чуть-чуть прищурилась, её розовые губы расплылись в широкой улыбке. — Говори, — велела она, — зачем ты хотел меня видеть. — Кажется, — сухо произнёс Арима, — я скоро совсем ослепну. Она сделала паузу, чуть обдумав его фразу, прокрутив её в голове, как старую, никому не нужную пластинку, а затем выплюнула: — Жаль. У меня большие литературные планы. — Я смогу слушать аудиокниги. — У вас, садовских, у всех так? Или только ты настолько неудачник? — Это неизбежный процесс. — Мне было одиннадцать, когда я утратила даже смысл этой игры, а тебе приходится продолжать. Впрочем, сомневаюсь, что есть кто-то, кто ещё не нарёк тебя богом. Уверена, ты даже в слепоте не видишь ничего особенного. Арима еле слышно ухмыльнулся. — Будет жаль не видеть тебя в платье. Это удивлённо вскинула бровь. — Пахнет слабым намёком на флирт. — И не думал.       Конечно, это было абсурдно до той самой грани, когда герои сами понимают глупость ситуации. Они оба были абсурдны. Мир был абсурден. Их отношения — пик всего абсурда, и это было столь очевидно, что они старались этого не замечать.       Если бы несколько лет назад ему, Ариме Кишо, следователю-богу или «следователю от бога», сказали бы, что он будет торчать в пропахшем духами бутике, то он бы даже не рассмеялся. Флегматично бы вскинул бровь. Впрочем, ему никто не говорил, что однажды он сожмёт орудие крепче, но не воспользуется им, отпустив девочку-гуля. Он до сих пор не может понять, почему так сделал. И каждый раз, когда она была рядом, он видел её сверкающие глаза и гневом пылающее лицо. Да-да, почему он оставил её в живых? Или важнее другое: почему он до сих пор не прикончил её, как и обязан?       Служба. Сад. Гибрид.       CCG.       Это терпкое ощущение, когда работаешь, как раб, с самого детства, не видя ни надежды, ни свободы, ничего. Даже свет, проходя сквозь сумерки, доносился до всех, кроме Аримы. Нет, не обидно. Чуть-чуть мерзко — потому что во сне, становясь на пару часов обычным человеком, Арима немного жалел себя. Света не было. Грань, проходящая от его собственных мыслей до действий, напоминала Великую Китайскую Стену, и он, искренне стараясь выглядеть не жалко, разыгрывал роль бога. В одиночку это было бы трудно: Вавилон, Карфаген, Петра и Фивы — великие города умирали по воле богов, а Арима — человек. В некотором роде.       Он шёл по холлу CCG, делая быстрые шаги, выбивая подошвами туфель церковный набат. Суетливые взгляды — все в стороны, смущённые улыбочки — все приторны, бумаги в руках — «О, Арима-сан, вы не могли бы?..» Нет, не мог. Хорошего дня.       Покидая пределы работы, Арима никогда не переставал быть следователем. Это вросло в него опухолью, навыки, выработанные годами, оплели его, как метастазы. В моменты тишины он слышал, как трещат чьи-то кости — его кости, сминаемые грузом ответственности за убитые жизни.       Всё было тёмным, глухим, лишённым смысла: одна сплошная война, в которой ему, даже ребёнку, выбора не дали. Сдохнуть бы.       Но вот там, на развалинах старого храма, несколько лет назад он замер, всмотревшись в горделивое лицо девчонки. Замер так, что она успела накинуть на него поводок и связать так крепко, что не удавалось ещё ни саду, ни "V", ни прочим следователям.       Это даже не старалась. У неё было всё, чтобы Арима от и до был её. От и до по своей воле. — Одно платье как год аренды квартиры, — пробурчала Это, рассматривая ценник, — не понимаю таких трат. — Скажи, и я куплю тебе. — О, — она внимательно посмотрела на него. — Богатенький «голубь» решил снизойти до ничтожного гуля? — Не начинай. — Мне не нужны платья, Кишо. Чтобы быть счастливой женщиной, мне достаточно бинтов. — Меня это порой пугает. Это вернула платье на вешалку. Молча пересекла магазин, игнорируя улыбчивых консультантов, и вышла на улицу. — Я ощущаю себя искусственной, когда играю в человека, — сказала она, точно зная, что он рядом. — Как ты это терпишь? — Я человек, — сухо. — Играешься. — Даже если так. — Однажды это разрушит тебя. — Посмотрим.       Тряхнув волосами, она подняла голову, подставляя лицо солнцу. Погодка выдалась хорошая. Лёгкий ветерок, чтобы не страдать под нещадным солнцем, синее, как россыпь сапфиров, небо. Ветер игрался в листве, в столь же зелёных волосах Это и устремлялся ввысь, к белым ватным облакам.       Это лгала.       Внутренне чувство превосходства над людьми было, конечно, ей свойственно. Отделиться от массы, стать больше, чем просто личностью, сорвать маски. Тыкать пальцем в текста, говорить тварям, кто кому пара, быть выше гнили. Вот только было одно сокровенное «но».       Дай ей кто выбор, Это предпочла бы другое.       Она любила писать и этим выжила. Она любила ощущать власть, силу, мощь игры. Но иногда всё надоедало так, что плоть, разрываемая острыми зубами, казалась безвкусной, а планы — гениальные, честно говоря, — бредом.       Дети, выросшие без родителей, никогда детьми не были. Это не повезло дважды. Гули не имеют право на слабость, оттого и детство у них скомканное, жалкое.       Норо, конечно, пытался её баловать, кое-как у него даже получалось. Но, чёрт, обучать гения — с этим сложно справиться любому. Тренировать чудовище — вообще потустороннее. А ещё он хоть и был к ней привязан и даже пытался играть в недопапашу, Это всегда ощущала сковывающую пустоту в груди, когда мимо неё шли счастливые семьи. Они могли играть счастье. Могли.       Но детская рука в женской ладони казалась ей каким-то невыносимым — до боли — чудом. Это в десять лет могла разрушить небольшой дом, разнести всё до кирпичика, сметая жизни, как ненужный сор. Но эти чудеса были от неё так далеки, что не увидишь, даже прищурившись.       Укина сдохла. Влюбилась так, что мозги расплылись в жалкую кашицу, и сдохла ради любимого — тупой твари, что после кинул их дочь.       Это, вчитываясь в записи матери, ненавидела отца так, что гнев превращался в силу, а сила — в мудрость. Она отомстит им всем. За себя.       А ещё Это, читая тот дневник, сидя на полу в старом ангаре, решила, что все эти человеческие шалости, любовь, бла-бла-бла — это, конечно, интересно, здорово и круто, но совершенно не для неё. Слишком человечно, слабо и даже, простите, гадостно.       Она же умнее: уж точно не подохнет, как мамочка.       Точно.

***

      На следующий день, когда полночь опустилась на Токио и стало холоднее, во тьму ворвалось гипертрофированное тело гуля.       Окно на верхнем этаже многоэтажки в Сибуе было распахнуто, и белоснежные шторы трепыхались на ветру, как пойманная в сети рыбёшка. Рассекая воздух мощным туловищем, Сова влетела в комнату, задев и шторы и столик, на котором стояли мелкие статуэтки. Всё посыпалось на пол с каким-то несвойственным мелким деталькам шумом. Она фыркнула, распахнула огромную пасть, выплёвывая из нутра вместе с липкими белыми слюнями тело какого-то мужчины. Пожёванное мёртвое тело.       Прокашлялась, неловко сжимаясь посреди не такой уж и большой комнаты. Через пару мгновений Сова резко дёрнулась, свернув голову набок — странно, что она не сломалась.       На кресле, спокойно листая газету, сидел Арима. Встретившись с Совой взглядом, он лишь свернул прессу и коротко кивнул. — Добрый вечер. — Про-ва-ли-вай. Он встал, снимая очки и складывая их в карман. Неспешно подошёл ближе, чтобы рассмотреть среди мерзкой слюны, хаоса и странной слизи окровавленное тело жертвы. — Кто это? — без особого интереса спросил Арима, прислоняясь боком к дверному косяку. — Осо-ри Кей. — Писатель? — Арима вздохнул и вернулся на кресло. — Чем не угодил? — У ме-ня сро-ки, по-ни-маешь? — раздался слабый треск, и какуджа, исказившись, расплылась в воздухе, разрушившись. — А этот старик слишком долго корпел над своей писаниной, — она, голая и бледная, опустилась на ковёр рядом с телом Осори. — Не могла больше ждать.       Арима задумчиво провёл рукой по волосам, прислушиваясь к собственному чувству тревоги. Ничего. Тишина, как, впрочем, и всегда. — Однажды, Это, — произнёс он с расстановкой и призрачной обречённостью, — нам придётся сразиться друг против друга. — В таком случае, не будь груб. Я всё-таки дама, — и она с треском надломила берцовую кость жертвы, двумя пальцами придерживая мышечную ткань.