Привет, Йен

Привет, Йен. В тюрьме с развлечениями не очень - можно отрастить бороду, можно подцепить триппер. На воле было веселее - можно было идти к тебе, от тебя, с тобой или под тобой. Камеры в тюрьме - три шага на четыре. Некуда здесь идти. Мой сосед по камере - рыжий канадец с острыми зубами, сколотыми чужими кулаками в драках. Любит точить языком направо и налево, как он на какой-то канадской речке отпиздил эхолотом двух дровосеков. Ржавые дуги под ободком унитаза, ржавый смеситель в общем душе, он выплёвывает в лицо рыжую воду с запашком меди. Куда ни глянь, везде рыжее, зайди в любую дверь и скажи: «Привет, Йен!». Светлана приходит одна или с Евгением, но лучше, когда без него. Мальчишка растёт, точно конопля под солнышком; проходит месяц, а кажется, словно целый год. Скоро карапуз научится говорить - и покажется, что восемь лет позади, а на самом деле протащится всего лишь ещё один сраный месяц. Светлана спрашивает, передать ли ей кому-нибудь приветы. Как будто есть у меня кто-нибудь, кроме неё и сына-конопляного стебля. Светлана прижимается набрякшими титьками к стеклу, чтобы лучше услышать моё разнесчастное и увечное: «Йену привет передай». Знаю, что не передаст. Однажды я выйду и сделаю это сам. Через восемь лет у меня отрастёт заебатая борода - чёрная, густая, столы в «Алиби» протирать можно будет, не наклоняясь. Притащусь в дом Галлагеров, подметая бородой дорожную пыль, скажу: «Привет, Йен». Все Галлагеры выпадут со второго этажа в кухню, взорвут конфетти и замотают меня в диванную накидку, чтобы выкинуть с лестницы нахуй. Люблю эту семейку, словами не передать. Эй, Рыжий лобок. Ты ведь меня будешь ждать? Сказал, что будешь. Хоть бы в лицо мне смотрел, когда врал, тупая мохнатка. Мохнаточка. В тюрьме есть психотерапевт. Дёрганная баба с дыркой от пирсинга в губе. Смотрю на неё и представляю, как лет двадцать назад она трахалась на рок-фестивале с парнем своей подруги, а потом спала в чужой блевоте на полянке под белым от софитов ночным небом. Она по возрасту вполне годится мне в матери - если бы родила меня в 16, сразу после сношалочек на том самом рок-концерте. Ей на вид столько, сколько должно было бы быть моей матери. Они могли бы быть подругами. Но они, конечно, не были. Из веселья тут - борода да триппер, я уже говорил раньше. Так вот я и подумал - почему бы не сходить на беседу с психотерапевтом? Расспрошу про биполярное расстройство, интернета тут всё равно нет. Хочется мне понять, что это за дерьмо такое, из-за которого недостаточно было всей той пизды, через которую мы с тобой прошли, протиснулись и проползли, чтобы наконец-то двери церкви-два кольца. Только на этот раз не для меня и Светланы, а для нас с тобой. Для беседы с психотерапевтом, как оказалось, надо было быть ёбнутым хотя бы немножко. Я сказал, что здороваюсь со смесителем в душе. Все почему-то подумали, что я пошутил. Я уселся в твёрдое, скользкое кресло и начал свою речь с того, что «у одного моего друга биполярное расстройство, не могли бы вы...». Психоаналитик растащила дырявую губу в понимающей улыбке и покивала, мол, ну-ну, у друга твоего, понятно. В семье никого с депрессивными расстройствами не было? Да не у друга, у тебя в семье, зачем мне несуществующий друг. Серьёзно напомнил тупой бабе, что я-то разговариваю со смесителем. Она опять разулыбалась. Я теперь весёлый малый, Йен. Ебись-разъебись, господи, а ведь был когда-то грозой района. Наркотой из-под куртки торговал, пушками. Армией русских пёзд руководил. Опасный Микки Милкович, ну! Психотерапевт поглаживает меня по руке и смотрит с сочувствием. Говорит, биполярное расстройство не лечится. Что это на всю жизнь. Как будто бы я этого раньше не знал. Что всю жизнь теперь только и буду делать, что открывать безликие двери и Привет, Йен! Сегодня Светлана пришла с Евгением, и мелкому вдруг захотелось со мною поговорить. Он большой совсем стал, на коленях у матери не умещается, Светлане пришлось посадить его на стул и присесть рядом на корточки. И болтливый. Минут за десять мы выяснили, что он не любит рисовую кашу, но любит этот красный, как бабьи месячные, русский борщ, недавно потерял любимую полосатую кепку, а потом нашёл её на башке моего брата-тупорезка Игги. Игги кепку отдавать не хотел, даже расплакался. Говорил же ебачу не садиться на мет. Когда мелкий выдохся, на стул опять села Светлана, и я подивился, как быстро Евгений вырос, всего-то за один паршивый месяц! Светлана помолчала немного, было слышно потрескивание проводков в телефонной трубке. А потом сказала, что прошёл уже целый год. Когда я вернулся в камеру, мой сосед канадец чиркал ручкой по изжёванному бумажному листу и чертыхался на своём кленовом диалекте - звучало так, будто кто-то шлёпается мошонкой о выхлопную трубу минивена. Я ничего не спросил, а канадец ответил, что пишет послание своей любимой. - Соскучился? - спросил я, хотя мне вовсе и не было интересно. - Не ездит ко мне уже второй месяц, - невесело ощерил зубы канадец. - Соскучился до пизды. Пишу вот, что если на этой неделе не приедет, сбегу и затолкаю ей черенок от лопаты в блудливую матку. А бумажку измятую оглаживал дрожащими пальцами-сарделинами, точно самое дорогое сокровище. Когда Светлана приходит в следующий раз, просовываю ей через стекло маленький бумажный клочок. Такой же жалкий, как и моя небритая рожа. Клочок зацепляется кривыми краями, неловко шлёпается по ту сторону стекла, но Светлана на него не смотрит. Она смотрит на меня. Качает крашенной головой. - Я не понесу ему эту записку. - Я ещё не сказал, для кого это, - щерю зубы, как тот канадец. - Морковкин мужика себе нашёл, Микки. Ты здесь второй год уже сидишь, а время, знаешь, на месте не топчется. В воскресенье мой сосед канадец жмёт мне руку перед отбоем, а ночью сбегает, прихватив из-под моей подушки заточку из вилки. Сам лепил её два грёбаных дня, от охраны ныкал, над зажигалкой прокаливал. Жалко. Жалко, что я никогда не смогу сбежать и всадить её в твою сучью голову, рыжая потаскуха. Потаскушечка. Мой новый сосед по камере - хуйло. Даже знать не хочу, как его зовут и какой он национальности, и как называется его родной город (потому что он совершенно точно, без карты местности могу сказать, - х у й л о в ч а н и н!). Два с половиной года так любил свою бороду, растил её, вилкой расчёсывал. Как дитя родное лелеял, блядь. А потом приходит лысый козёл и говорит: - Привет, меня зовут Виктор. - Ну и пиздец, мужик, что за швабра у тебя на лице? - Кто тебе с такой мохнаткой на подбородке даст? - Ну, разве что за полтос, - и шевелит зазывно бровями. Ласково улыбаюсь, бородища губы колет, и всаживаю ему в ляжку свою новенькую заточку. К Светлане выхожу через две недели, тощий после каникул в изоляторе, с такими мешками под глазами, что в них можно было бы барахло из домов выносить. Гладко-гладко выбритый. Скалюсь радостно и говорю: - Светочка, мне продлили срок! А Светлана в ответ: - Слава яйцам, ты сбрил со своего лица этого дохлого скунса. Обижаюсь и шлю её нахуй, а Евгений мне грозит пальцем. Нехороший папка Милкович. Я по ним в изоляторе дико скучал. Даже сам от себя не ожидал. Хочется прилипнуть к стеклу, чтобы чуть-чуточку ближе, руки чешутся сдёрнуть с головы Евгения его полосатую кепку и оставить её себе. Эй, Йен. Три года уже прошло. Где же ты шляешься, Рыжий? Притащи сюда свою задницу, чтобы я не себе самому, не дверям и не стенам, как придурок, а тебе смог сказать наконец: - Привет, Йен. Три года и пять месяцев. Ко мне приходит Мэнди. «Привет, Мэнди, где ты была, твою мать», - хочу сказать я, но молчу. У Мэнди в уголках глаз тонкие морщинки, глаза усталые и больные, с чуть желтоватыми белками, а ведь она меня младше, ведь это же Мэнди - я выкручивал ей соски, а она верещала, как морская свинка, тырил её резинки для волос и совал нос в розовый личный дневничок. Игги однажды насмотрелся порнухи, спёр у Мэнди шпильки для волос и попытался повторить уретральные игры. На мэндиной подушке от того дня остался красный слепок головки члена этого полудурка. Сколько лет тогда Мэнди было? Тринадцать? Пятнадцать? Мы молчим, Мэнди смотрит на меня, а я смотрю на свои руки - портаки совсем истёрлись. И мне перевалило уже за двадцатник. Время наваливается мне на плечи, и это, оказывается, тяжело. Тяжелее, чем было тащить Йена от пидорского клуба к себе домой, то есть, я хочу сказать, - это больше, чем я могу вынести. Когда я выйду из тюрьмы, Евгений уже пойдёт в школу. Он вырастет, полосатая кепка станет ему мала, переедет в мусорку или на башку к Игги. У Светланы оттянется книзу здоровенная грудь, она найдёт себе чистенькую работу и будет делать ради Евгения вид, что никогда не торговала в зассаном борделе небритой вагиной. Будет ходить на родительские собрания в вязанных платьях и лепить снежинки к школьным рождественским праздникам вместе с другими родителями. Если я перестану сейчас заглядывать в зеркало, через пять лет не узнаю себя самого. Мы молчим ещё пять минут. Я и Мэнди. Если бы быть сейчас хоть на пару лет раньше, то я бы обвешивал Мэнди хуями, а она бы бросалась на стекло и щёлкала зубами от злости. Между нами всегда раньше был Терри и злость против целого мира, которая нас не объединяла - растаскивала по разным углам ринга. А теперь я рад, что она жива. Радость давит на плечи, и этот груз мне держать ещё тяжелей. Что с этим чувством делать - я не знаю. Мэнди, наверное, тоже рада. И тоже - не знает. Провожу языком, не умеющим говорить, по сухим губам, и выдыхаю (тяжело в первый раз, будто бы никогда раньше не дышал): - Привет, Мэнди. Мэнди улыбается неумелыми губами. - Привет, Микки. Когда я возвращаюсь в камеру, то застаю там своего старого соседа канадца. Рыжие волосы сбриты, только колючий ёжик на голове. Бледные губы и лучи морщин вдоль щёк. Уходил - был двадцатипятилетним. А вернулся стариком. Мне даже не нужно спрашивать, но я всё равно спрашиваю, потому что сам он не заговорит (молчание внутри - сраная раковая опухоль, которая убьёт, если её не вскрыть): - Как там девка твоя? Канадец растягивает губы в улыбке, клыки царапают нежную кожу. - Влюбилась моя девка. Не показала даже пиздюка своего, а я бы поздоровался. Ох, как бы я с ним поздоровался! Канадец вертит в руке мою заточку, а потом лицо его искажается судорогой, и вилка летит в угол камеры. - Целую её тебе вернул, думал, от крови буду отмывать, не отмоется, как у невесты Синей бороды. Канадец трясёт головой, словно большая, обиженная собака, на которую вылили ушат ледяной воды. - Знал, что она мне это дерьмо скажет. Что не дождалась. Думал, раскрою ей череп, скальп сниму и вокруг члена оберну. А в итоге знаешь что, Милкович? А в итоге стоял, как еблан, со своей любовью, и некуда её девать - хоть в жопу к себе засовывай. А ей она была не нужна. По щекам с синевато-рыжей щетиной текут слёзы, разглаживают морщинки. Передо мной сидит потерянный, нелюбимый ребёнок, который просит меня о помощи. Но я ведь точно такой же. Стою, как еблан, с любовью внутри, размером с небоскрёб. Могу сжать её в руках и положить на золочёное блюдо - да нет такого стола, к которому это блюдо можно было бы вынести. Даже через окошко Макдональдса никому не всучить. В общей душевой топчутся голые мужики и обсуждают макароны, которые подавали на ужин. Липкие, жирные, они прилипали к вилке и нёбу. Есть их было, всё равно что сперму жевать. Ржавый душ выплёвывает мне в лицо желтоватую воду, она пахнет медью. Привет, Йен. Завтра заканчивается срок моего заключения. В проходной неторопливо распихиваю по карманам своё барахло восьмилетней давности, надо мною коршуном нависает Светлана и остервенело чешет кожу под грудью, засунув руку по локоть под вязанный свитер с высокой горловиной. - Корсет что ли? - Хотела в тринадцать лет иметь большую грудь. Теперь отвисает, точно коровьи дойки! - Светлана вытаскивает руку из-под свитера и с чувством брякает что-то по-русски. - По-английски, ёб твою, - бурчу по старой привычке и выхожу, наконец-то, за дверь. На свободу. Евгений вертится вокруг юлой, дёргает за руку, тычется светлой головой мне в живот. Конопля проклятая, через два-три года до ключицы моей дотянется. Мэнди маячит сбоку белой макушкой с остриженными по самые уши волосами и шуршит бумагами с тысячей условий освобождения. - Тут написано, что ты должен посетить восемь сеансов психотерапии, - ухмыляется Мэнди. - Курс адаптации. - К чему адаптироваться? - возражаю, скорчив глубокомысленную рожу. - Везде говно одинаковое, только в тюрьме еду готовить не надо. - О чём ты, Микки! В тюрьме действуют собственные законы человеческого взаимодействия и формирования социальных иерархий! - важничает Мэнди, а мне хочется оттянуть рукав её кофты, чтобы проверить, точно ли она не ширнулась с утра. - Велика опасность столкнуться со сложностями в восстановлении прежних связей, - всё тем же заумным тоном говорит Мэнди и вперивает мне в лицо внимательный взгляд. Насквозь эту сучку вижу, притягиваю за рукав к себе и спрашиваю ласково: - А у тебя со старыми связями как дела? Твои связи уже ведь и колледж закончили, ищи-свищи ветра в поле, а, Мэнди? Мэнди сжимается, будто бы я ударил её по лицу, мне становится стыдно, и я глажу её рукой по пушистой соломе волос. На шестом году заключения я проснулся однажды ночью и понял, что совсем забыл Йенов голос. Храпел канадец на нижнем ярусе, я сжимал побелевшими пальцами одеяло и очумело пялился в потолок. Забыл, что чувствовал, когда мы трахались в первый раз в моей комнате. Боль от помятых рёбер - помню. Как сердце билось от страха и задница горела - тоже. А было ли мне хорошо, почему не остановился после этого, - я не вспомнил. Однажды, лет десять назад, я накидался пивом и залип в передачу «Земля через тысячу лет». В ней показывали, что станет с Землёй через тысячу лет, если люди все возьмут да вымрут. Небоскрёбы корёжило пальмами, одноэтажные домики Американской мечты вжимались в землю под давлением солнца и сорняка, словно бумажные коробки. Так внутри меня без Йена вымирало что-то. Скукоживались в уродливые эмбрионы воспоминания. С кем здоровался все эти годы - я даже и не знаю. Казалось иногда, словно шлю привет мертвецу, что умер под пулями в каком-нибудь Сракостане. А потом я никак не мог вспомнить, почему это на самом деле является неправдой. Дай мне ещё пару минут, Мэнди, чтобы я смог признаться вслух, что восстанавливать мне уже нечего. Рыжее солнце жарит макушку, Евгений подставляет ему красные щёки и довольно хохочет. Задирает голову к небу и кричит: - Привет, Солнышко! «Привет, Йен», - думаю я про себя.