Вечное цветение под красным небом

Начало лета выдалось дождливым, но я никак не мог ожидать, что, засыпая на своей мансарде, настолько полюблю грозу. Я распахивал окна и наслаждался теплым влажным ветром, медитировал и пребывал во всеобъемлющем умиротворении в эти мгновенья, не желая ни двигаться, ни меняться, ни даже мыслить. Я мог сидеть так часами по утрам, слушая стучащую по крыше воду и дыша глубоко чистым, озоновым воздухом, пока Ито-сан с ворчанием не поднимался ко мне, чтобы угостить завтраком. Он садился рядом со мной и продолжал ворчать, затем смеялся, рассказывал новости из утренних газет, делился планами на день или просто в молчании составлял мне компанию, неизменно создавая почти семейное ощущение тепла и уюта. В один из таких дней я четко осознал, что стану скучать по этому доброму человеку, принявшему меня как родного. Он упрямо отказывался брать с меня плату за проживание за последний месяц, мотивируя это тем, что я помогаю ему в лавке, как полноценный работник. При этом учил меня тонкостям приготовления несложных местных блюд, экспериментировал со мной над начинкой для рисовых колобков онигири, по-доброму ругался, когда я путал и менял местами товар. Несколько раз мы вместе ездили в Киото, ходили на рынок, останавливались в раменных и других закусочных, посещали интересные, но труднодоступные для туристов места. В одну из таких поездок мы посетили его семью, где я за полдня успел нахвататься от младшего из внуков столько японских слов, сколько за все месяцы жизни в этой стране не слышал. Мальчишка висел на мне, влезал на колени, катался на спине, показал все свои игрушки и никак не хотел отпускать, обещая, что завтра отведет меня знакомиться с друзьями. Как оказалось, слушался он только свою бабушку, степенную строгую женщину с красивым, аккуратным лицом. Я невольно улыбался, глядя, с какой нежностью они с Ито-саном смотрят друг на друга и как ласково держатся за руки, пока она жалуется ему на ребятишек, а он рассказывает про дела в своей лавке. Время летело быстро, срок моей визы подходил к концу, и я с легким сожалением начинал планировать продолжение своего маршрута. Самым логичным и удобным вариантом казалась Южная Корея, после которой можно было бы снова вернуться в Японию, потому я неспешно подыскивал местность, где было бы интересно бросить якорь на ближайшие месяц-два. К середине июня распогодилось, и мы с Ито-саном стали снова выходить на долгие прогулки. В одну из таковых я попросил его надеть традиционную одежду, чтобы сделать несколько фотографий на фоне озера. Мы сделали снимки на берегу, у самой лавки и внутри нее, после чего я поработал над ними и переслал результаты хозяину, напечатав самые удачные ему в подарок. Затем воплотил неожиданную идею разрекламировать его лавочку на популярных туристических порталах, сопроводив отзывы этими яркими иллюстрациями. Ждать результатов долго не пришлось: уже через пару дней поток покупателей увеличился чуть ли не вдвое. Я понимал умом, что основным фактором тут послужила наладившаяся погода, но было приятно полагать, что и мой вклад в этом деле присутствует. Очередным теплым вечером, уже затемно, я мыл полы в лавке, напевая какой-то цепляющийся рекламный мотив, пока старик разбирался с кассовым аппаратом и записывал что-то в свои бухгалтерские книжки, тихонько ругаясь себе под нос на поставщика, по его мнению, не способного отличить мисо от навоза. — Вот уедешь ты, — вдруг обратился ко мне он. — Оставишь меня коротать вечера в одиночестве. — Ито-сан, но вы же знаете, у меня виза... — остановился я, почти начиная оправдываться, но он засмеялся и остановил меня движением руки. — Не воспринимай всерьез. Но мне действительно будет жаль, когда ты уедешь. Я был бы рад получать от тебя весточки порой. Знаешь, как говорили в мое время? Лучшее, что ты можешь сделать для своего сына — отправить его путешествовать. — Ну конечно же, я буду вам писать! — заулыбался я широко. — Вы же мне как член семьи уже стали. Я ж еще обещал засвидетельствовать вашему младшенькому, как он в школу пойдет. — Да, этот парень цепкий, так просто от него не отделаешься, из-под земли достанет. — Может быть, детективом станет, когда вырастет. Закончив с делами в лавке, мы поднялись на второй этаж. Я принес свой рабочий ноутбук, чтобы вместе посмотреть заранее выбранный фильм, а хозяин постелил нам подушек, распахнул и налил сакэ. Комедия оказалась пресноватой, и где-то на ее середине мы обнаружили, что вместо просмотра обсуждаем упадок японского экспортного кинематографа, постепенно сходясь на мысли, что экономически целесообразным остается один лишь мультипликационный жанр. Не прерывая разговора, я попытался отставить компьютер в сторону и не заметил, как зацепил шнуром алтарь, за которым находилась розетка. Я замер мгновенно и обернулся, чтобы убедиться в его сохранности. К счастью, ничего не упало и даже не качнулось, за исключением фотографий, одна из которых лежала теперь на полу. Ито-сан поднял ее и стал разглядывать в задумчивости, не торопясь возвращать на место. Мацуда смотрел с нее с немного насмешливой, но доброй улыбкой. Мне казалось, что в глазах его я мог теперь считать почти нескрываемую гордость за сына. С тех пор как мне попалась на глаза книга того британского писателя, я не раз хотел вернуться к недосказанной истории об этом человеке, но не мог преодолеть в себе необъяснимое смущение. Да и подходящего момента никак не выдавалось. До этой минуты. — Ито-сан? — позвал я негромко, пытаясь заглянуть ему в глаза и понять настроение. — Я знаю, — тихо отозвался он. — Ты хочешь спросить меня о судьбе этого человека, верно? Может быть, нечестно с моей стороны было бы начать рассказ и оставить его без завершения. — Если это слишком личное, я не смею настаивать... — Нет-нет, — вздохнул он. — Вероятно, ты прав. Кто знает, сколько раз мне осталось встречать рассвет в этой жизни? Человек, о котором ты спросил, слишком много сделал для меня, чтобы я мог позволить памяти о нем исчезнуть бесследно. А рассказывать полуправду... кто я такой, чтобы выбирать, что говорить, а что нет? Я закрыв ноутбук, сел перед ним на колени и разлил сакэ, приготовившись слушать. — Он был очень уважаемым человеком, Мацуда-сама... — голос старика зазвучал с заметными нотками оправдания. — Из хорошей семьи, правильный, порядочный. До войны у него была работа в университете, преподавал германские языки. Откуда, ты думаешь, я так свободно изъясняюсь на английском? Жена его умерла при родах, он сам растил и воспитывал сына, вложил в него всю свою любовь, а любил больше жизни. Во время кризиса подрабатывал, где мог, чтобы только тот ни в чем не нуждался. В войну работал переводчиком, вернулся с ранением. Разного, видимо, навидался. А сын... я говорил уже. Его чуть удар не хватил, когда тот пошел в камикадзе. Полгода каждый вечер ждал сообщений с фронта. Пока не дождался... Одним глотком осушив чашку, Ито-сан кивнул мне, прося налить еще. — Я видел это своими глазами. Видел, как мать держала его за плечи, стоящего на коленях под дождем, прямо на улице. Пыталась успокоить, а он кричал с этой бумагой в руках, спрашивал неизвестно кого, зачем это все, как и для чего ему теперь жить, — промокнув глаза рукавом, Ито-сан поставил пустую чашку на столик. — А через неделю Япония капитулировала. И он остался один. Никому не нужный, как пережиток прошлого со своими принципами и традициями, в стране, которая более сама себе не принадлежала, где повсюду хозяйничали гайдзины. Вероятно, от всех этих событий он и тронулся головой. Старик перевел дыхание, поставил фотографию на место и снова заговорил подрагивающим голосом: — Он тогда уже более полугода года жил по соседству от нас, в маленьком доме напротив. Портовый район, постепенно превратившийся в увеселительный квартал для солдат-захватчиков. Ты слышал о бомбардировке в марте сорок пятого? Говорят, погибло более восьмидесяти тысяч, но я думаю, больше. Одно из самых страшных воспоминаний всей жизни... город горел. Все деревянные постройки превратились в угли, даже Императорский дворец. Люди вопили, сгорая заживо, смрад стоял еще долгое время. Дом, в котором раньше жил Мацуда-сама, тоже полностью выгорел, идти ему было некуда, да и незачем. Так он оказался рядом с нами. Матушка принесла ему чистую воду и немного еды, мы познакомились. Он был один из немногих, кто относился к нам без предубеждений, несмотря на то, что таких, как мы, с каждым днем становилось все больше... — Таких, как вы? — я только сейчас понял, что он крепко сжимал мою руку, словно ища опору, пока вытаскивал из самых дальних закромов памяти все эти ужасные подробности. — Мой отец не был японцем, — Ито-сан горько улыбнулся, мельком взглянув на меня. — Я никогда его не видел, матушка не говорила о нем. Но я догадываюсь, что не она его выбрала. Не уверен даже, что она могла знать, кто он такой. Ты ведь догадался уже обо всем, да? Ты умный парень, не мог не догадаться. Видя, как по сухой щеке старика скользнула слеза, я сам почувствовал, что в глазах защипало. Подавив порыв обнять его, я только сжал в ответ его дрожащую руку в знак понимания и поддержки. Теперь я понимал, отчего его черты показались мне столь необыкновенными в нашу первую встречу, но в голове промелькнула мысль, что лучше бы дальше жил без этого понимания. — Какой-то неизвестный солдат. Или не военный... может, просто иностранец. Это сейчас модно иметь детей-полукровок, а в то время на женщину падала позорная тень. Семья моей матери отказалась от нее. Не представляю, как она справлялась... А после капитуляции начался оккупационный период. Люди искали способы прокормить себя, найти пропитание для своих семей. Голод, нищета и толпы иностранных солдат, дорвавшихся до японских женщин. И порт. Ты и сам все понимаешь... у матушки хотя бы было место. Она запирала меня на втором этаже и велела спать. Было очень страшно, но постепенно я привык, а весь свой детский ужас стал осознавать лишь спустя годы. Ты можешь это себе представить? Десятки тысяч солдат и тысячи женщин, вынужденных им себя продавать. Нищие сиротки четырнадцати лет с промытыми правительством мозгами, которым обещали в будущем помочь с работой за эти «услуги» стране, или доведенные до отчаяния матери пухнущих от голода детей... Отняв руки и прижав их к лицу, старик затих, вздрагивая от беззвучных рыданий, но уже через минуту взял себя в руки и похлопал меня по плечу. Мне отчего-то стало невероятно стыдно, и я несколько раз глубоко втянул воздух. — Американцы стали патрулировать наш квартал якобы для соблюдения порядка, таким образом почти официально объявив о его предназначении. Заходил даже военный врач, осматривал, выдавал пенициллин. Мацуда-сама приносил матушке все лекарство, что ему удавалось раздобыть. Видимо, не видел смысла переводить его на себя, да и жить долго явно не собирался. Считал, что коли пить яд, так до дна. — Ито-сан, — позвал я почти шепотом. — Но как же так?.. Как он оказался в таком положении? Он ведь не... — Не женщина, — кивнул старик. — И даже не юноша. Я не знаю. Не знаю и не могу понять этого до сих пор. Видимо, для выпивших солдат традиционного «платья» и длинных волос достаточно, чтобы счесть кого угодно привлекательным. Мацуда-сама был красивым мужчиной, но недостаточно, чтобы сойти за женщину. Хотя что они знали о японских женщинах... А может, и вовсе запросы имели... специфические. Есть у меня предположение одно: видел как-то, что один такой смельчак цеплялся к нему, подзывал и хватал за руки, называя «Кейт». Сколько надо иметь ума, чтобы от «Кейтаси» услышать одно только «Кейт»? Да и тот, про которого я рассказывал, Хендерсон, — тоже поначалу подходил к его дому и причитал: «Кейт, детка, Кити, открой, я пришел...» Он открывал ему молча, не то равнодушно, не то в отчаянии. Такой маленький рядом с этим солдатом, худой, едва ему до плеча, нерасчесанный... А через месяц тот уже стучал, кланялся и обращался «Мацуда-сан». Ито-сан снова взял паузу, чтобы вытереть слезы и плеснуть в чашку сакэ, пролил, махнул рукой и отпил прямо из кувшина. — А может, специально на американский манер представлялся. Все одно эти примитивные вояки не могли запомнить его имени. Угощали его сигаретами. Вряд ли я когда-нибудь смогу забыть эту картину... Как он вышел вслед за парой таких подонков, встал у двери и закурил, в своем синем кимоно с хризантемами. Матушка рассказывала, что это кимоно он купил перед рождением сына, хотел подарить жене. Стоял там, весь растрепанный, в обуви на босу ногу. Я не понимал своим детским умом, что происходит, но чувствовал такую бесконечную боль за него, не описать. Он тогда докурил и сел прямо на землю, как будто силы оставили. Сидел, гладил рукав и тихо-тихо спрашивал в никуда: «Зачем ты меня оставила? Посмотри, что с нами стало»...

* * *

В ту ночь выспаться я не смог. Стоило закрыть глаза, как разум начинал рисовать кошмарные картины середины прошлого века. Японцы творили ужасные вещи в Бирме, Китае, Корее... с японцами творили ужасные вещи в их собственной стране. Я думал о том, как мало, оказывается, знаю об истории этого государства, живя в нем уже третий месяц. А теперь стало казаться, хоть всю жизнь проживи — и половины не осилишь. К рассвету усталый мозг решил интегрировать информацию в накопившуюся сексуальную энергию, в результате чего мне привиделся в полудреме несчастный Мацуда с откровенной мукой на лице и в непосредственной близости с посетителем. Я вздрогнул, проснувшись, полежал несколько минут, понял, что не усну, и решил выйти на пробежку, а заодно полюбоваться рассветом. Ито-сан, удивленный моим ранним пробуждением, с утра ворчал сильнее обычного, сетуя на возраст и больную голову, а когда полагал, что я не наблюдаю, тайком прикладывался к кувшину. Настрой его был миролюбив и безмятежен, я также пытался делать вид, что накануне между нами ничего не произошло, читал ему какие-то забавности из сети, показывал юмористические видео и развлекал беседами. Несмотря на то, что к семи вечера я уже клевал носом, следующая ночь прошла не менее изматывающе: подсознание упрямо пыталось совместить трагедию с эротикой, отчего я просыпался каждые полчаса и чувствовал, как щеки горят от стыда, а ключевой орган ноет и пульсирует от возбуждения. Проклиная собственную хромающую мораль, я был вынужден вручную справляться с возникшей проблемой. До сих пор отсутствие интимной разрядки не причиняло мне столько неудобств, но с таким мощным триггером, как беседы о проституции, ситуация начинала выходить из-под контроля. В то же время я с удивлением осознал, что за последние полгода все мои сексуальные приключения можно было пересчитать по пальцам одной руки, и решил в ближайшее время попытаться поправить положение. Вечером наступившего дня я отправился в Киото в надежде встретить какого-нибудь парня, соскучившегося по человеческому теплу или же промышляющего отдачей этого тепла. Тематический ресурс выдал мне скудный список местных ночных заведений, среди которых я выбрал симпатичный, судя по фотографиям, бар, где вскоре и разместился за стойкой. Сообразив, что Япония — страна высоких технологий, а жителям ее часто бывает легче начинать общение виртуально, я включил давно запылившееся в телефоне приложение для знакомств и принялся лениво его листать — до тех пор, пока не зацепился краем глаза за смутно знакомое лицо в противоположном конце бара. Его обладатель, не отрываясь от беседы в своей компании, повернул голову и улыбнулся мне, оценивающе оглядев. Его откровенный интерес слегка смущал, но вызывал приятное учащение пульса. В ответной улыбке я приподнял свой джин-тоник, положил телефон на стойку, демонстрируя готовность к диалогу, и стал ждать, пока друзья юноши отпустят его на поиски приключений. Ожидание не было долгим. — Откуда ты? — сходу поинтересовался парень приятным голосом с наигранным субтоном, опёршись бедром на соседний стул. — Я тебя здесь раньше не видел. Я не сразу отреагировал на вопрос, задумчиво его разглядывая. Он определенно напоминал мне Мацуду на фотографии с алтаря, разве что лицо было более круглым и гладким, с легкой ассиметрией в мягкой линии подбородка, а дуги бровей резче. Если бы мне сказали, что так выглядел герой рассказа Ито-сана лет в двадцать с небольшим, я бы без раздумий согласился. — Сколько тебе лет? — выдал я вместо ответа, вызвав у парня кокетливую усмешку. — Достаточно, чтобы находиться здесь. Меня зовут Хидеки. Купишь мне выпивку? Вопреки обоюдным ожиданиям, вместо быстрого секса у нас с ним получилась долгая ночная прогулка с любованием городскими огнями и неожиданно захватывающими беседами. Парень оказался разносторонним и начитанным, с широким спектром интересов, четко сформулированными целями и немалыми амбициями, и своей ночной подработки совершенно не стеснялся — наоборот, будто бы этим занятием бросал вызов системе старых устоев. — Я не из богатой семьи и прекрасно понимаю, что был далеко не самым умным в старшей школе. Но зато у меня есть способности к языкам и большое желание покататься по миру. Вот как ты, — он кивнул в мою сторону со смешком. — Только по Западу. Стану переводчиком, буду ездить в Европу и США. Но ты же понимаешь, я могу рассчитывать только на себя, мне надо оплачивать образование, да и жить, считая деньги в супермаркете, честно говоря, надоело. — Главное, чтобы тебе самому было комфортно на душе. В остальном никто не вправе тебя осуждать, — я жестом пригласил его устроиться на скамейке у канала. — Знаю, — засмеялся Хидеки. — Я своим положением вполне доволен, сознательно. Меня никто не контролирует и никто не давит, я могу сам выбирать, с кем мне оставаться, а с кем просто флиртовать или вовсе не заговаривать. Мне нравится секс. Кстати, знаешь, что в этом деле самое забавное? — он наклонился ко мне, обдав теплым дыханием и позволяя вдохнуть, очевидно, женский сладкий парфюм. — Что большинство клиентов — гетеро. — Серьезно? — я вскинул брови, не спеша отодвигаться. — Абсолютно. Такие семейные мужчины с деньгами, которым в середине жизни вдруг захотелось экспериментов. Они обычно безвредны и, как правило, с очень скудной фантазией. Платят исправно. — Что у тебя обычно просят? — Всякие несложные вещи. Кто-то хочет поиграть в школьника или ребенка. Кто-то просит делать вид, что сопротивляюсь, имитировать насилие. Но чаще всего они просто хотят лежать на спине и ничего не делать, чтобы кто-то их обслужил орально, а потом сверху попрыгал. Это скучно, так что я во время таких поездок верхом иногда воображаю себя самураем, который скачет рубить врагов. Главное, в такой момент не закричать: «Тысяча лет императору!» Я не выдержал и громко захохотал, откинув голову. — А такие, как ты — редкость. Чтоб и молодой, и симпатичный, и разговаривать интересно, — он без тени сомнения положил руку на мое колено, медленно продвигая ее выше. — Хочешь? Ты мне нравишься, я с тебя денег не возьму. Сил отказываться я не имел. Снял для нас номер в ближайшем почасовом отеле, оплатив до утра и заранее сообщив Хидеки, что, как порядочный человек, утром веду его завтракать. На это он со смехом, но по делу ответил, что утро для нас наступит, скорее всего, в полдень и можно будет сразу покормить его еще и обедом. — А ты что-то хочешь у меня попросить? — поинтересовался он, выйдя из душа и устроившись в соблазнительной позе на кровати. — Что-нибудь специфическое? — Да нет, — я автоматически пожал плечами, собираясь посоветовать ему расслабиться и просто быть собой, но вдруг задумался. — Хотя... Ты мог бы представить, что я не иностранец? Вести себя со мной так, как вел бы с каким-нибудь местным симпатичным парнем? — Я все понял, — захихикал Хидеки. — Ты тоже насмотрелся нашего порно, да? Мой новый знакомый оказался знатоком своего дела и почти не скрывал того, что в процессе любуется собой и тешит самолюбие моими восхищенными взглядами. Не помню, когда в последний раз в моей жизни случалась настолько физически изматывающая ночь. После длительного перерыва в интимной сфере в наш первый раунд я не продержался и пяти минут, но партнера это нисколько не смутило: не прошло и четверти часа, как он демонстрировал мне свои навыки верховой езды, периодически начиная бессовестно ржать и сбиваясь с ритма, потому вскоре я просто подмял его под себя и перехватил инициативу. Еще через полчаса он курил на балконе, несколько раз заглядывая, чтобы проверить, не уснул ли я. — А сейчас, — объявил Хидеки тихим, почти мурлыкающим голосом, устраиваясь у меня между колен и прилагая усилия, чтобы своим красивым, припухшим от ласк ртом обеспечить мне боевую готовность. — Получите ваш заказ! Cтереотипный сюжет из классического порноролика. Правда, теперь и тебе придется вести себя как актив из нашего кино для взрослых и постараться абстрагироваться от меня, как от личности. Представь, что перед тобой покорная, экзотическая кукла. Он добился желаемого, устроился на постели, притянул меня к себе и сделался совершенно пассивным, не переставая стрелять томными, призывными взглядами. Я честно попытался припомнить, как в эротической культуре этой страны принято вести себя активному партнеру, но после коротких внутренних метаний решил действовать на свое усмотрение. Хидеки понадобилось всего несколько минут, чтобы полностью войти в роль, — без малейшего шанса с моей стороны раскусить его истинную экспериментаторскую натуру, не договорись мы об этом заранее. Взгляд его стал робким, почти испуганным, лицо выражало смесь смущения и доверия, подрагивающие руки безучастно лежали на кровати, демонстрируя полное смирение и покорность. Он часто и коротко вдыхал в ответ на мои прикосновения и поцелуи, послушно подставлялся и тихонько начинал стонать высоким голосом от особенно интенсивных движений. Я присел на пятки, ухватив его под коленями, чтобы полюбоваться этой завораживающей виктимностью. Парень быстро это заметил и принялся стараться с двойным энтузиазмом, искусно балансируя на грани искренних эмоций и театральной наигранности: кусал губы и костяшки пальцев, откидывал голову, почти задыхался, шептал что-то на своем языке, комкал простыни... И несмотря на то, что картина эта была почти болезненно возбуждающей, я совершенно ясно ощущал, насколько все еще физиологически далек от финала. Когда на лице японца начали проступать реальные признаки того, что контакт становится для него болезненным, я в попытке ускориться поспешил вызвать в воображении какие-то стимулирующие образы. Чего я никак не ожидал — так это неуместных фантазий о давно покойном Мацуде, чей облик вдруг снова наложился на искаженное в напряжении лицо Хидеки — всего на долю секунды, но этого хватило, чтобы и так ослабленный самоконтроль совершенно испарился. Где-то на фоне сознания я понимал, что после мне будет стыдно смотреть в глаза Ито-сану и неудобно перед самим собой за собственный моральный облик, но инстинкты брали верх над разумом, и неожиданно проснувшуюся, неудержимую, едва ли не животную похоть более ничто не удерживало. Я слишком хорошо и детально мог представить себе все эти скупо описанные сцены, позабыв о стыде и уважении к чужой трагедии: видел этого человека стоящим на улице, с распущенными спутанными волосами и в попытке плотнее запахнуться в свое тонкое синее кимоно с хризантемами; видел, как какой-то нетрезвый солдат бесцеремонно раздевает его, безучастного, называет «Кейт» и хватает за волосы; как он пытается успеть умыться, прежде чем зайдет кто-то еще, трет бедра влажной тряпкой, пытаясь унять дрожь; как уводит в дом тех двух «подонков» и отдается им по очереди с равнодушным лицом... или не равнодушным? И не по очереди? Как лежит под своим будущим палачом, глотая слезы, как Хидеки сейчас подо мной... Мацуда в моей фантазии внезапно обрел собственную волю и порывисто закрыл лицо руками, пытаясь отвернуться и сдержать рыдания, плача почти в голос. Организм отреагировал на это острой вспышкой удовольствия и мощными судорогами в мышцах пресса и бедер, тогда как остывающий разум постепенно начинал заполняться ужасом от осознания только что разрешившегося внутреннего конфликта, породившего другой, качественно новый и превосходящий себя троекратно.